Эрик сглотнул, но кивнул. Он понимал, в том аду, что мы собирались устроить, паника одного могла стоить жизни сотне и даже тысяче.
Я отдал ему пустую кружку и пошёл один. Обратно наверх, по едва заметной тропе, которую мы проложили ночью. Я должен был проверить всё сам. Не потому, что не доверял Когану или Шурху. Они были мастерами своего дела, но это был мой план и моя ответственность.
В моей голове цифры и формулы плясали безумный танец. Угол наклона, плотность породы. Расчётная мощность взрыва. Вектор смещения масс. Я снова и снова прокручивал расчёты, ища ошибку. Один неверный параметр, одна пропущенная переменная, один лишний ноль в уравнении, и вся эта многотонная махина поедет не вперёд, в долину, а вбок, на наши собственные позиции. И тогда баллады сложат не о герое, спасшем герцогство, а о безумце, который похоронил свою армию под горой. Грань между гением и идиотом иногда бывает тоньше волоска. И я сейчас балансировал на этой грани.
Я дошёл до замаскированных позиций мортир. Мои уродливые чугунные боги стояли в неглубоких капонирах, укрытые маскировочными сетями, а сверху ветки и трава. Рядом с ними, как жрецы у алтарей, замерли расчёты. Гномы-механики, люди-наводчики, орки-заряжающие. Их лица были напряжены до предела. Они не до конца понимали, что им предстоит делать, но они чувствовали кожей — грядёт нечто страшное и невиданное.
У четвёртого орудия я нашёл Брунгильду. Она стояла, уперев руки в бока, и что-то выговаривала своему расчёту, сверкая глазами. Увидев меня, она хмыкнула.
— Проверяешь свои шнурки, инженер? Боишься, развяжутся?
— Боюсь, что твои уродцы не доплюнут до цели, — ответил я в тон. — Как они?
Она похлопала по влажному от утренней росы стволу мортиры.
— Дышат, порох, скорее всего, за ночь отсырел. Мощность заряда может гулять. Я бы добавила по десять процентов к навеске, на всякий случай. И расчёты твои, — она кивнула на людей-наводчиков, — зелёные, как задница орка весной. Руки трясутся, могут промазать.
— Я знаю, — кивнул я. — Именно поэтому первый залп будет пристрелочным. По дальней скале, не по зарядам. С уменьшенной навеской. Пусть привыкнут к грохоту и отдаче. А промазать они не имеют права, цена промаха слишком высока.
— Цена… — проворчала она, глядя на нависающий над нами гранитный карниз. — Ты уверен в этом, Михаил? Я всю жизнь работаю с камнем. Я знаю, какой он упрямый. Иногда, чтобы сдвинуть один валун, приходится разворотить половину шахты. А ты хочешь обрушить… вот это. Одним щелчком. Молись, чтобы твои расчёты были верны, муж. Потому что второго шанса у нас не будет.
Она была права. Шанс будет только один.
Я поднялся на свой командный пункт. Это был небольшой, укрытый камнями уступ, с которого открывался идеальный вид на всю долину и на склоны, где были заложены наши сюрпризы. Рядом со мной уже развернулись связисты с сигнальными флажками и Эрик с картой.
Я поднял подзорную трубу. Долина лежала передо мной, как на анатомическом столе. Тихая, пустая, залитая первыми, робкими лучами восходящего солнца. Туман медленно рассеивался, обнажая каждую деталь. Вот наши жалкие окопы впереди. Вот склоны, испещрённые невидимыми шрамами наших ночных работ. А вот и сама гора.
Время тянулось, как расплавленный свинец. Минуты превращались в часы. Солнце поднялось выше, осушая мокрые камни. Напряжение в воздухе стало таким плотным, что, казалось, вот-вот зазвенит. Солдаты сидели в укрытиях, не смея шелохнуться. Даже природа затихла.
И в этой оглушающей тишине раздался крик. Пронзительный, режущий нервы крик наблюдателя с самого высокого поста.
— На хребте! Вижу движение! Пыль! Они идут…
Глава 3
Крик ударил по нервам, как разряд тока. Не панический визг новобранца, а резкий, отрывистый выкрик опытного наблюдателя, тот самый звук, который мгновенно выдёргивает из любого состояния, будь то сон, усталость или тяжёлые раздумья. Я дёрнулся, вскинув к глазам тяжёлую подзорную трубу, которую не выпускал из рук последние несколько часов.
На хребте, в нескольких километрах от нас, там, где серое утреннее небо встречалось с тёмными зубцами скал, действительно что-то было. Сначала просто облако пыли, похожее на низко стелющийся туман. Любой другой на моём месте списал бы это на ветер, но я слишком хорошо знал, как выглядит пыль, поднятая тысячами ног.
Я подкрутил колесико фокусировки, и картинка в окуляре дрогнула, стала резче. Пыль сгустилась, и из неё, как из зловещего кокона, начало вылупляться нечто тёмное, длинное, похожее на гигантскую чёрную гусеницу, выползающую на свет. Она текла, переливалась, неумолимо сползая по склону в нашу долину.