Элизабет описывала их состояние с холодной, почти медицинской точностью. Истощение выскокой степени, цинга, обморожения. Многие раненые просто гнили заживо, не имея ни лекарств, ни сил бороться. Они были загнаны в эту ловушку, как звери, и ждали своей смерти.
«…Первый контакт был напряжённым, — писала она. — Они встретили нас градом камней. Не верили, что мы пришли помочь. Думали, мы ещё одни враги. Грому пришлось выйти вперёд одному, безоружному. Он говорил с их старейшиной на своём языке почти час. Рассказал про тебя, про форт, про нашу войну. Про то, что их вождь Урсула жива. Только после этого они опустили свои камни».
Я вызвал к себе Балина. Гном-лекарь, разбуженный среди ночи, был хмур и неразговорчив, но, увидев выражение моего лица, понял всё без слов.
— Как она?
— Живее всех живых, — проворчал он. — Упрямая, как все бабы, только помноженная на орочью живучесть. Яд почти вышел, раны медленно затягиваются. Но она слаба, командир. Ей нужен покой и хороший бульон, а не вот это всё.
«Вот это всё» означало срочные новости. Я вошёл в лазарет, Урсула лежала на своём ложе, но уже не безвольной куклой. Она была в сознании, её жёлтые глаза, запавшие, но не потерявшие своей ярости, следили за каждым моим движением. Она была худой, измождённой, но она была жива, и очень зла.
— Ты… — прохрипела она, пытаясь приподняться. — Ты обещал…
— Я помню, — сказал я, подходя ближе. — И я держу своё слово. Моя жена нашла твоих соплеменников.
Я протянул ей донесение, её руки дрожали, когда она брала пергамент. Урсула читала долго, губы беззвучно шевелились. Я видел, как меняется выражение её лица. Ярость сменяется недоверием, потом надеждой, а потом… чем-то, что я не смог бы описать.
— Клан Чёрного Камня… — прошептала она. — Это… это клан моей матери.
Она уронила пергамент и закрыла лицо руками, широкие, могучие плечи затряслись. Я впервые видел её плачущей от горя и облегчения.
Это был не просто тактический успех. Элизабет совершила мощнейший политический ход, который я не мог бы спланировать при всём своём желании. Спасение не просто горстки орков, а родственников их вождя. Эта новость разлетится по степям быстрее лесного пожара. Она превратит меня из простого союзника, «Железного Вождя», в нечто большее. В того, кто не бросает своих.
Я вышел из лазарета, оставив её наедине со своим горем и своей надеждой. На улице меня уже ждала Лира. Она появилась, как всегда, из ниоткуда, её тёмная фигура почти сливалась с ночными тенями.
— Хорошие новости быстро распространяются, — сказала она своим мурлыкающим голосом.
— Ты уже всё знаешь?
— Мои девочки быстрее твоих гонцов, дорогой, — усмехнулась она. — Это блестящий ход. Ты не просто спас несколько сотен умирающих орков. Ты вбил золотой гвоздь в свой союз с ними. Теперь они будут умирать за тебя с удвоенным энтузиазмом.
— Мне не нужно, чтобы они умирали, — отрезал я. — Мне нужно, чтобы они убивали.
— Это одно и то же, просто с разных сторон, — парировала она. — Но есть и другая сторона медали. Твоя жена сейчас тащит за собой огромный, медленный, голодный обоз из калек и детей. Она больше не призрак. Очень даже стала заметной, уязвимой целью. И если эльфы узнают об этом…
— Будет снова много крови, и в этот раз ещё более жестокая расправа — закончил я за неё. — Я в принципе удивлён, что тёмные не вычислили Элизабет до сих пор. Они будут в ярости.
Я посмотрел на восток, там, в холодной степи, моя жена только что променяла свою неуязвимость на жизни нескольких сотен орков.
Дни еле тянулись, но я уже начал верить, что мы сможем вытянуть эту безнадёжную партию, в которой Элизабет доведёт свой драгоценный груз до предгорий, где я смогу встретить её и прикрыть. Я уже даже начал строить планы по размещению спасённых орков, понимая, какой политический капитал это мне принесёт.
Она появилась в моём кабинете посреди ночи, как появляется предвестник чумы, материализовавшись из теней. Одна из «девочек» Лиры. Я даже не знал её имени, просто ещё один эффективный и смертоносный инструментов. Но сейчас этот инструмент был сломан.
Её тёмный кожаный костюм был порван в нескольких местах. На щеке алел свежий, глубокий порез, из которого всё ещё сочилась кровь. Одна рука безвольно висела вдоль тела, явно сломанная. Но страшнее всего были её глаза. В них больше не было обычной для её расы лукавой насмешки или холодной отстранённости.
— Они… идут, — выдохнула она, и её голос был хриплым, сорванным. Она рухнула на колени, опираясь на здоровую руку.