Вскоре он был уже не в состоянии сделать ни шагу. Оцепенел от усталости, а, может, и от страха. Нас разделяло еще метров пятнадцать… еще десять… И тогда он все же нашел в себе силы прицелиться в драпировку надо мной. В этот раз у меня не было времени на рывок. Машинально я нажал на курок. И в тот же миг сверху прогремел страшный звук раздираемой ткани драпировки. Я пригнулся, закрыл голову руками. Она плюхнулась на пол около меня, окружая… но не касаясь! И тогда я понял, что тот, кто стрелял, не собирался убивать меня, и лишь пытался остановить… Я вспомнил, как препятствия отступали в звездолете перед Чиксом. «Они не терпят соприкосновения с разумным», — сказал тогда он… Так же, как сейчас, эти драпировки!
Он лежал на спине, широко раскинув руки. Устремленное к своду, синеватое лицо блестело в сумерках. Нос почти-не выдавался, не было ни ушей, ни волос. Я наклонился над ним. Он с трудом поднял голову, словно что-то хотел мне сказать, но безвольно уронил ее и замер. Рана на груди его, нанесенная лучом моего флексора, уже затягивалась ускоренным делением окружающих клеток и постепенно исчезала, а темные, подобные кровавым, струи, которые текли из нее, пропитали кожистую ткань вокруг. Я провел по ней пальцем — на ощупь она была маслянистой и горячей. Я взялся за эту ткань на правой ноге, подергал, она оказалась толстой, но очень эластичной. Когда я дернул сильнее, на поверхности ее появилась небольшая трещина, сквозь которую виднелось что-то матово-белое. Я расширил отверстие… Моему изумленному взгляду предстало женское колено! Дрожащими руками я разорвал обманчивую маску на лице…
На меня пристально смотрели широко открытые мертвые глаза Одесты Гомес.
Мне стоило немалых усилий прийти в себя. Я поднялся. И пошел назад. В нише, где я ее увидел, — аккуратно сложенная в кучку в углу лежала ее одежда, а под ней я нашел ее маленькие матерчатые туфли. Взяв все это, я вернулся к покойнице. Снял с нее юсианскую оболочку, отбросил в сторону. Порванные мною места стали быстро зарастать. Она начала раздуваться, принимая формы тела, которое облекала. Потом образовались утолщения, изменяющие эти формы, и обручеобразные складки. Шея слилась с плечами, талия по объему сравнялась с грудью и бедрами, руки и ноги потеряли свои очертания в кистях и щиколотках. Передо мной, управляемый какими-то резкими структурными импульсами, встал еще один изуродованный силуэт Одесты. «Черточки» на нем побледнели, но не прекращали своего изучающего обхода. Сновали взад и вперед густыми, стройными рядами.
Безжизненно лежащая на шершавом полу, Одеста выглядела почти ребенком — небольшого роста, с изящной фигурой, хрупкими плечами и собранными на затылке волосами. Я закрыл ее огромные и уже помутненные смертью глаза. Вынул носовой платок из кармана и аккуратно вытер кровь вокруг глубокой, опаленной по краям раны. Потом начал ее одевать. Мне хотелось закончить все побыстрее. Но я сдерживал нетерпение, делал все спокойно и размеренно. Я знал, что юсы наблюдают за мной. Наконец обул ей туфли, застег- нул на них молнии и пристегнул к поясу ее флексор. Подняв ее невесомое тело, я пошел назад по туннелю. Силуэты провожали нас, немые, неподвижные, их оживлял только неустанно мерцающий чужой фосфоресцирующий свет. Когда я с Одестой на руках проходил мимо последнего силуэта, его длинная однорукая тень на миг переплелась с нашими.
По складу псевдоземных предметов я продвигался очень осторожно — не хотел, чтобы я или Одеста коснулись какой-то из этих уродливых имитаций. Потом зеленоватые сумерки коридора опустились за нами, как мягкий воздушный покров, и все вокруг слилось с нами в едином призрачном пейзаже.
Его не нарушили и сумерки второго коридора. Мы тихо прошли сквозь его тишину. И утонули в холодном бездымном пламени. Его языки алчно охватили нас, и я смотрел сквозь них налицо женщины, которую убил. На ее висках вырисовывались знакомые два пятна. Но сейчас они были. более яркими. Как будто их оставили присоски какого-то ненасытного, проникшего к ней в мозг спрута.
Капсула подняла нас наверх. Я вышел из нее и понес Одесту в лес.
Глава двадцатая
Мы стояли вокруг трупа Одесты Гомес, но не смотрели на него, а вглядывались друг в друга.
— Рана нанесена флексором, — сказала Элия. — А одежда не повреждена.
— Как… — прошептал Вернье. — Как так «неповреждена»?
— Она была без одежды, когда ее убили.
— А эти пятна? — Ларсен указал на ее виски. — Вы поняли, от чего они?
— Нет, — покачала головой Элия. — По крайней мере пока…
— Будем их исследовать в биолаборатории, — вмешался Рендел. — А сейчас нужно установить причину. ее смерти.
— Когда… это случилось? — снова прошептал Вернье. Рендел ответил ему громко и с апломбом:
— В течение последних шестнадцати часов.
— То есть во время между ее встречей с тобой, Вернье, и сегодняшним обеденным успокоением леса.
— Более точно установить невозможно. — Элия повернулась к Ларсену. — Уже началась мумификация.
— Не забывайте, что вчера после меня ее видел и один из роботов, — напомнил Вернье. — И что сегодня именно робот ее и нашел. Принес ее сюда без всякого приказа, не имея даже разрешения прикасаться к ней!
— Мы не забываем, не забываем, — многозначительным тоном пробормотал Рендел. — Мы ничего не забудем.
Ларсен поднял тело Одесты. Остановил свой долгий, угрожающий взгляд на каждом из нас. Потом медленно направился к базе. Он шел слегка согнув широкую спину, в походке его угадывалась давно накопившаяся усталость. Мы последовали за ним.
— Такие пятна я видел и раньше, — голос Вернье звучал так тихо, что я скорее угадал, чем услышал его слова.
— Где? — спросил я.
Он задержал меня, пропустив других вперед.
— Там же, — ответил он и уточнил немного погодя: — У нее на висках.
— Когда?
— Недели две назад. Или, другими словами, через три дня после убийства Фаулера и Штейна.
— Как ты думаешь, откуда они?
— Не знаю. — Вернье скорчил гримасу, цель которой была опровергнуть его ответ. — Не знаю, но может быть, ты узнаешь? А я только отмечу тот факт, что Одеста всячески старалась их скрыть.
— А как ты их увидел?
— Однажды она упала в обморок. И когда я приводил ее в чувство…
— А от чего был обморок?
— И этого не знаю. Сейчас не знаю. Но тогда мне казалось, что от истощения. У нас тут всегда есть причины не чувствовать себя слишком бодро.
— А что она сказала, когда пришла в себя?
— Ничего. Я — тоже. А и теперь вообще не скажу ничего. Этот инцидент будет известен только тебе.
— Почему?
— Что… Неужели не догадываешься?
— Нет.
— Все очень примитивно, комиссар. Просто я боюсь навлечь на себя некоторые «флексорные» неприятности. Все-таки один из тех троих, — Вернье кивнул в сторону идущих впереди нас Ларсена, Элии и Рендела, — один из них, может быть, и есть убийца… Или ты другого мнения? — он лукаво посмотрел на меня своими темными проницательными глазами, подхватил под руку и доверительно прошептал:
— Да и я другого мнения. С начала до конца!
— Поделись, — предложил я ему.
— Э… не имеет смысла, — и он внезапно поспешил вперед.
Мы подошли к Хижине. Остальные прошли мимо и направились вниз к лабораториям, а я вошел внутрь и направился в свою квартиру. После тех трех часов, в течение которых я нес труп Одесты на «подходящее» место, и после почти десяти часов, в течение которых вместе со всеми остальными «искал» этот самый труп… Сейчас я хотел остаться один.
Мне грозил полный провал. Да, время для ориентации в обстановке безвозвратно ушло, я начал действовать раньше и далеко не так, как следовало бы. Несомненно, мои действия были спровоцированы. Но кем? И зачем? В самых общих чертах я мог себе ответить на эти вопросы, так как силы, действующие на базе «Эйрена», в отличие от всего остального не представляли для меня тайны. Они были те же, что и на Земле: Совет безопасности, Объединенный военный корпус и Международное бюро расследования, олицетворением которого на Эйрене сейчас соответственно были анонимный резидент Зунга, Ларсен и я сам. И здесь перевес был в пользу Зунга — потому что на базе, в сущности, работали именно по его планам заселения. Из чего следовало, что убийства Фаулера и Штейна, а в конце концов и Одесты, имеют общий мотив и связаны с необходимостью пресечь какую-то деятельность, направленную против этих планов.