— Я не ношу траур...
— Носишь. Моральный. Последние два года ты живёшь как будто извиняешься за то, что осталась жива. Но жизнь продолжается, и в ней должно быть место не только памяти, но и новым чувствам.
Слова Веры заставили Нику задуматься. Правда ли она чувствует вину за то, что живёт, когда Антона больше нет? И правда ли боится позволить себе быть по-настоящему счастливой?
— Просто страшно, — призналась она. — Что если опять потеряю? Что если...
— А что если не потеряешь? — перебила Вера. — Что если это начало чего-то прекрасного?
Вечером они встретились у Дома-музея Достоевского. Ника пришла первой и ждала возле входа, нервно поправляя шарф. Почему она так волнуется? Вчера же было проще, естественнее...
Матвей появился ровно в назначенное время, и сердце Ники пропустило удар. Он был в тёмном пальто, которое делало его выше и строже, но глаза светились той же теплотой, что и вчера.
— Добрый вечер, — сказал он, подходя. — Как дела?
— Хорошо. А у вас?
— Отлично. — Он помедлил, словно хотел добавить что-то ещё, но ограничился улыбкой. — Готовы погрузиться в мир Достоевского?
— Готова.
Они вошли в музей, и Матвей начал рассказывать. О том, как Достоевский страдал от эпилепсии и игромании. О том, как диктовал "Игрока" стенографистке Анне Сниткиной, которая потом стала его женой. О том, как бедность заставляла его писать в долг, а гениальность — создавать шедевры даже в нечеловеческих условиях.
— Представляете, — говорил он, стоя в кабинете писателя, — он писал "Преступление и наказание" за полтора месяца, потому что издатель грозил отобрать авторские права. И при этом создал роман, который люди читают до сих пор.
— Невероятно, — прошептала Ника. — Но почему гениев всегда преследуют несчастья?
— Может быть, потому что именно боль делает искусство настоящим? — предположил Матвей. — Счастливые люди редко пишут великие книги.
— Тогда получается, что для творчества нужно страдать?
— Не обязательно. Но нужно уметь чувствовать глубоко. И счастье, и боль — с одинаковой силой.
Ника посмотрела на него внимательно:
— А вы умеете чувствовать глубоко?
Вопрос застал Матвея врасплох. Всю жизнь он гордился способностью держать эмоции под контролем, анализировать всё рационально. Но сейчас, глядя в её глаза, понял: последние два дня его мир перевернулся именно потому, что он позволил себе чувствовать.
— Раньше думал, что нет, — ответил он честно. — А сейчас... сейчас не уверен.
Между ними повисла тишина, полная недосказанности.
— Может, снимем что-нибудь? — спохватилась Ника. — А то мы совсем забыли про камеру.
Но когда она начала доставать оборудование, смотритель музея покачал головой:
— Извините, съёмки после шести запрещены.
— Тогда пойдёмте к памятнику Достоевскому, — предложил Матвей. — Там можно снимать.
Они вышли на улицу, где уже зажглись фонари. Февральский вечер был морозным, но без ветра, и снег мягко падал в свете ламп.
— Ой, какая красота! — воскликнула Ника, доставая камеру. — Это нужно снять!
Но когда она попыталась включить устройство, оно не отреагировало.
— Не может быть, — пробормотала она, проверяя батарею. — Разрядилась. А запасной с собой нет.
— Ничего страшного, — сказал Матвей. — Завтра повторим.
— Но вечер пропадает зря...
— Не пропадает. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Мы можем просто... погулять. Поговорить. Без камер и контента.
Ника задумалась. Когда в последний раз она гуляла просто так, без цели создать материал для блога? Кажется, очень давно.
— Хорошо, — согласилась она. — Куда пойдём?
— А вы знаете Патриаршие пруды?
— Конечно. Булгаковские места.
— Там красиво вечером. И недалеко отсюда.
Они шли по заснеженным улицам, и Матвей рассказывал о Москве писателей — не для камеры, а просто потому, что ему хотелось поделиться знаниями. Ника слушала, задавала вопросы, смеялась над его шутками. Постепенно официальность исчезла, и разговор стал лёгким, естественным.
— А вы всегда хотели заниматься литературой? — спросила Ника, когда они дошли до прудов.
— Да. С детства читал запоем и мечтал понять, как устроены книги. Почему одни произведения трогают до слёз, а другие оставляют равнодушными. В школе все считали меня странным — кто в пятнадцать лет читает Толстого для удовольствия?
— А я считаю это прекрасным. — Ника остановилась возле замёрзшего пруда. — Знаете, Антон тоже был таким. Читал всё подряд и объяснял мне, почему тот или иной писатель гениален.
— Расскажите о нём, — попросил Матвей. — Если не трудно.