Ника вытерла слёзы и посмотрела прямо в камеру.
— Не знаю, покажу ли я вам это видео когда-нибудь. Наверное, нет. Но мне нужно было сказать правду хотя бы самой себе.
Она выключила запись и долго сидела в темноте, чувствуя странное облегчение. Впервые за два года она была честна. Хотя бы с самой собой.
А в соседней комнате мама работала над операционными отчётами, не подозревая, какая буря бушует в душе её дочери. Елена Михайловна давно перестала замечать чужую боль — собственная заслоняла всё остальное.
Когда маски становятся тяжелее лица
На следующий день Ника проснулась с твёрдым решением — она больше не будет играть роль наивной дурочки рядом с гениальным Матвеем. Если он изучает её как объект, то она тоже может изучать его. И возможно, то, что она узнает, окажется не менее интересным, чем его научные выводы о ней.
Встретиться они договорились в "Доме книги" на Новом Арбате — Матвей сказал, что там хорошая акустика для записи, плюс подходящий антураж для разговора о литературе. Ника пришла на полчаса раньше и выбрала столик в кафе на втором этаже, откуда хорошо было видно весь зал.
Она взяла с собой новый блокнот — такой же чёрный, как тот, в который всегда что-то записывал Матвей. Только её записи будут другими. Не холодными научными выводами, а наблюдениями живого человека за тем, кто пытается играть роль бесчувственного исследователя.
Матвей появился ровно в назначенное время, как всегда. Высокий, подтянутый, в тёмном пальто и сером шарфе. Красивый, если честно — того типа красоты, которая не кричит о себе, а открывается постепенно, как хорошая книга. Но сегодня Ника смотрела на него другими глазами.
— Добрый день, Ника, — сказал он, садясь напротив. — Как дела? Готовы к работе?
— Конечно, — ответила она, улыбнувшись своей обычной "блогерской" улыбкой. — А что именно мы будем снимать?
— Я подготовил материал по "Евгению Онегину". — Матвей достал знакомый чёрный блокнот и положил его на стол. — Думаю, стоит начать с анализа образа Татьяны. Современные девушки легко найдут с ней связь.
"Современные девушки," — мысленно отметила Ника. Не "ты" или "твои подписчицы", а обезличенная категория. Словно она не сидела напротив него, а была абстрактным представителем изучаемой группы.
— Интересно, — сказала она, доставая свой блокнот. — А можно я тоже буду делать заметки? Хочу запомнить все твои мысли.
Матвей на секунду замер, увидев её блокнот. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? настороженность? — но он быстро взял себя в руки.
— Конечно. Это даже хорошо — структурированный подход к материалу.
Они заказали кофе и начали обсуждение. Матвей говорил о Татьяне Лариной с холодной академичностью, анализируя её поступки как набор психологических реакций. Ника слушала, кивала, изредка задавала вопросы — и записывала. Но записывала не литературоведческие выводы, а совсем другие наблюдения:
"14:15 — избегает прямого зрительного контакта, когда говорит о чувствах героев. Словно эмоции вызывают у него дискомфорт."
"14:22 — использует термин 'субъект' вместо 'Татьяна'. Деперсонализация как защитный механизм?"
"14:30 — лицо оживляется только когда цитирует научные источники. В остальное время — маска."
Постепенно Ника начала понимать: Матвей играл роль не меньше, чем она сама. Его холодная рациональность, академический подход ко всему — тоже маска. Под ней пряталось что-то другое. Что-то, чего он боялся показать.
— А что ты сам чувствуешь, читая письмо Татьяны? — неожиданно спросила она, прерывая его анализ литературных приёмов Пушкина.
Матвей замер с чашкой кофе в руках.
— Что я чувствую?
— Да. Не как исследователь, не как литературовед. А как человек. Как семнадцатилетний мальчик, который читает о первой любви.
Несколько секунд он молчал, и Ника видела, как внутри него происходит борьба между желанием ответить честно и привычкой прятаться за научными формулировками.
— Я... — начал он и остановился. — Это не имеет значения для нашего проекта.
— Имеет, — настояла Ника. — Люди не хотят слушать роботов. Они хотят чувствовать, что ты понимаешь, о чём говоришь. Что ты тоже человек.
"15:05 — упоминание о человечности вызывает видимое напряжение. Сжимает кулаки под столом," — записала она в блокнот.
— Хорошо, — сказал Матвей после паузы. — Письмо Татьяны... оно пугает. Такая открытость, такая готовность к боли. Это иррационально. Глупо. Она же понимала, что может получить отказ.