— И что? — тихо спросила Ника. — Это делает её поступок менее прекрасным?
Матвей посмотрел на неё, и в его взгляде что-то дрогнуло.
— Нет, — сказал он ещё тише. — Наверное, наоборот.
"15:08 — первая искренняя эмоция за всю встречу. В голосе появились живые интонации."
Ника поняла: у неё есть шанс. Шанс пробиться сквозь его защитные барьеры и увидеть настоящего Матвея. Того, который прячется за научными терминами и холодным анализом.
— Тогда давай попробуем другой подход, — предложила она. — Не будем анализировать Татьяну как литературного персонажа. Поговорим о ней как о живой девушке, которая решилась на отчаянный поступок. Как думаешь, что ею двигало? Страх или смелость?
И она увидела, как в глазах Матвея появился настоящий интерес — не исследователя, изучающего объект, а человека, размышляющего о вечных вопросах любви и смелости.
Игра только начиналась.
Глава 5: Когда сирень цветёт в памяти
Разговор о Татьяне Лариной длился два часа, и Ника заметила удивительную вещь: чем дольше они говорили, тем больше Матвей терял свою академическую холодность. Его голос становился живее, в глазах появлялся огонёк, а научные термины уступали место простым, человеческим словам. Словно внутри него боролись два человека — один хотел оставаться бесстрастным исследователем, другой жаждал просто поговорить о красоте и любви с понимающим собеседником. Впрочем, именно в такие моменты Ника начинала сомневаться в собственных подозрениях о его истинных мотивах. Может быть, она придумывала себе проблемы там, где их не было? Может быть, просто слишком болезненно реагировала на его научный подход к жизни?
— Знаешь, что меня больше всего поражает в Татьяне? — сказала она, отложив ручку и посмотрев на него внимательно. — Она написала письмо не потому, что была уверена в ответных чувствах. Наоборот, она понимала, что скорее всего получит отказ. Но всё равно решилась.
Матвей на секунду замолчал, вертя в руках кофейную чашку. В его взгляде промелькнуло что-то личное, болезненное, но он быстро спрятал его за привычной маской сдержанности.
— И что её заставило? — спросил он, и в голосе не было привычной исследовательской интонации.
— Невозможность молчать. — Ника почувствовала, как внутри неё что-то сжимается при произнесении собственных слов. — Бывают чувства, которые разрывают изнутри, если их не высказать. Even если знаешь, что после них всё изменится навсегда.
Матвей поднял глаза и посмотрел на неё так внимательно, словно видел впервые. В его взгляде не было холодного интереса исследователя — там было понимание, сочувствие, может быть, даже узнавание. Словно он и сам знал, каково носить в сердце слова, которые нельзя произнести вслух.
Но в следующую секунду его лицо снова стало непроницаемым.
— Интересная психологическая трактовка, — сказал он, и Ника почувствовала укол разочарования. — Импульсивное поведение как способ снятия внутреннего напряжения.
Вечерело. За окнами "Дома книги" зажигались огни, и февральская Москва превращалась в сказочный город из открыток. Но Ника смотрела на красоту зимнего вечера и думала о другом времени — о той весне, которая случилась два года назад и навсегда изменила её жизнь. О сирени, которая цвела в их дворе, когда Антон был жив и верил, что у каждого человека есть право на счастье. О том времени, когда она ещё не знала, что некоторые люди созданы из света, а потому обречены на то, чтобы сгореть раньше времени.
Память подступала волнами, как приливная вода, размывая границы между прошлым и настоящим. Ника закрыла глаза и снова оказалась в том мае, когда воздух был пропитан ароматом цветущих деревьев, а будущее казалось бесконечным и полным возможностей.
Антон сидел под цветущей сиренью в их дворе и читал новое стихотворение, которое написал накануне. Ему было всего одиннадцать, но в его глазах жила мудрость старой души, а в голосе звучали интонации, которые заставляли прохожих останавливаться и прислушиваться. Сирень осыпала его плечи белыми лепестками, и пятнадцатилетняя Ника думала, что брат похож на ангела с картины — слишком прекрасный для земного мира. В те дни она ещё не понимала, что люди, которые слишком тонко чувствуют красоту мира, часто оказываются слишком хрупкими для жестокости реальности. Не понимала, что у Вселенной есть жестокая привычка забирать тех, кто нужен больше всего.
"Сестра моя смеётся над стихами, — читал он, поглядывая на неё с лукавой улыбкой, — Но я-то знаю, что в душе поёт. И пусть пока не верит в силу слова, Поймёт когда-нибудь, что слово — мёд."
— Антошка, ну хватит! — смеялась Ника, хотя внутри что-то трепетало от красоты его строк. — Я не смеюсь над твоими стихами. Просто не понимаю, зачем в одиннадцать лет думать о таких серьёзных вещах. Тебе бы в футбол играть или на приставке рубиться, как все нормальные мальчишки.