Блог появился через полтора года после трагедии как последняя попытка спастись от тишины дома, где каждый угол напоминал об Антоне. Камера не требовала объяснений, почему она больше не говорит о серьёзных вещах. Камера позволяла ей стать кем-то другим — яркой, беззаботной, популярной. Той девочкой, которой она никогда не была, но которой отчаянно хотела стать, чтобы не чувствовать боль.
Полтора года она жила в этой роли, почти поверив, что настоящая Ника умерла вместе с братом. До встречи с Матвеем, который заговорил с ней о поэзии и заставил вспомнить, какой она была до трагедии. Какой могла бы быть, если бы нашла в себе силы сдержать обещание, данное Антону под цветущей сиренью.
— Ника? — голос Матвея вернул её в настоящее. — Ты плачешь.
Она коснулась щеки и обнаружила слёзы. Не заметила, когда они начали течь.
— Извини, — прошептала она, вытирая лицо салфеткой. — Просто... Татьяна напомнила мне кое о чём.
— О чём? — в его голосе не было исследовательского любопытства, только мягкая обеспокоенность.
Ника посмотрела на него и вдруг поняла: сейчас или никогда. Прямо сейчас она могла рискнуть и рассказать правду о себе — не ту красивую историю, которую создала для камеры, а настоящую. Болезненную, сложную, полную шрамов и незаживших ран. Может быть, после этого он поймёт, что она не подходит для его исследования. Может быть, уйдёт и больше никогда не заговорит с ней. Но может быть — и эта мысль пугала больше всего — он останется и увидит в ней того человека, которым она могла бы стать.
— О том, что бывает, когда не решаешься сказать правду тому, кого любишь больше жизни, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И потом остаёшься с этой правдой наедине, а человека уже нет.
Матвей отложил ручку и блокнот — впервые за всё время их знакомства просто отложил, не записав ни слова.
— Расскажи мне, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли того холодного интереса, с которым изучают подопытных.
И Ника рассказала. О брате-вундеркинде, который в одиннадцать лет писал стихи, способные растрогать до слёз. О весенней сирени и обещаниях, которые она не успела сдержать. О том, как страх быть отвергнутой заставил её спрятать самые важные слова до того дня, когда сказать их стало некому. О том, что последние два года она живёт не своей жизнью, а жалкой имитацией счастья, которая должна была защитить её от боли, но только усугубила её.
Матвей слушал молча, не делая записей, не анализируя, не пытаясь найти научное объяснение её трагедии. Просто слушал, как слушают самого дорогого человека, когда он доверяет тебе свою душу.
А где-то далеко, в парке возле их старого дома, белая сирень готовилась к новому цветению, не зная, что мальчик, который любил сидеть под её ветвями с тетрадью стихов, больше никогда не придёт туда со своими мечтами о прекрасном мире.