Злость, дикая, первобытная ярость обожгла Ирину изнутри, вытесняя страх.
Она лихорадочно огляделась. В метре от них лежал брошенный чехол с медной трубой. Его сокровище. Ирина схватила тяжелый дерматиновый футляр и бросилась к Саше, с размаху ударив чехлом прямо сквозь фигуру прозрачного призрака.
Удар прошел впустую — чехол рассек серый дым, обдав Ирину таким арктическим холодом, что она вскрикнула от боли. Призрак лишь медленно повернул к ней свою безликую маску. Чужие ледяные пальцы мазнули по ее плечу. От этого прикосновения яркая красная ткань ее штормовки мгновенно стала крошиться, превращаясь в пепельно-серую рванину.
«Зачем ты кричишь? — ласково прошелестело в ее мыслях. — Забудь. Ложись рядом с ним».
Ирина рухнула на колени, сунула чехол Саше прямо в руки, с силой прижимая к его груди. — Держи! Это твое! Твоя труба, Эйнштейн! — закричала она, но туман тут же сожрал ее крик, разорвав его на части.
Дышать стало невыносимо. Обычные слова здесь не работали. Кулаки не причиняли призракам вреда. Логика Саши сломалась, запутавшись в пустоте.
«Пока вы помните... свою музыку — Лес не сможет растворить вас», — всплыли в памяти слова Мелодии.
Если Саша забыл свои цифры, она должна дать ему новые. Но не те сухие иероглифы с доски Нины Андреевны, а те, в которых есть пульс. Те, которые они переводили друг для друга. Музыку, которая звучит как строгий чертеж.
Ирина закрыла глаза, отсекая от себя вид пугающей, наползающей мглы и безликих масок. Она вспомнила, как смешно Саша морщил нос, когда объяснял ей синусоиды. Вспомнила его слова: «Физика и музыка — это одно и то же. Музыка — это просто математика, которая звучит!».
Значит, веселая песенка или бодрый марш здесь не помогут — они слишком легкие, туман растворит их. Ей нужна была безупречная музыкальная геометрия. Несокрушимая звуковая структура, способная пробить стену забвения. Три короткие ноты и одна длинная. Самый известный, самый фатальный мотив в истории. Пятая симфония Бетховена. До минор.
Строгий такт. Четкий, бескомпромиссный ритм, в котором сама судьба стучится в дверь. Музыка, заставляющая проснуться и принять бой.
Ирина набрала в легкие ледяной, отдающий пеплом воздух — до боли в ребрах — и запела.
Она не использовала слова, потому что слова в этом лесу быстро теряли смысл. Она использовала чистую форму. Она сымитировала звук тяжелой, сверкающей медью оркестровой секции.
— Па-ба-ба-БАМ! Па-ба-ба-БАМ! — мощный, рокочущий, угрожающий мотив вырвался из ее горла.
Звук ударился о туман, как пушечное ядро о натянутую простыню, и прошел сквозь призраков. Мгла раздраженно зашипела, фантомы отшатнулись, их безликие маски исказились, словно от невыносимой боли. Грудь Ирины горела, горло сдавило спазмом, но она не отступила. Она вложила в эту симфонию всю свою ярость, всю свою злость на этот проклятый мертвый лес и весь свой страх за друга.
— Па-ба-ба-БАМ! Па-ба-ба-БАМ! — она сделала звук плотнее, ниже, имитируя грозное рычание виолончелей, и направила этот акустический вектор прямо в Сашу, словно пыталась растолкать его изнутри.
Девочка схватила его безвольную руку и крепко сжала своей ладонью.
Звуковая волна, усиленная магической Искрой Мелодии, прошла по ее руке. Вибрация ударила Сашу током. Мальчик резко вздрогнул. Его остекленевшие глаза распахнулись. Под мутными линзами очков блеснуло смятение, а затем зрачки сфокусировались на лице поющей Ирины.
В ватном, сером мареве его разрушающегося сознания вдруг зазвучал четкий, бескомпромиссный ритм. Раз-два-три-четыре. Доли. Такты. Чередование сильных и слабых долей. Голос Ирины строил внутри его головы прочную математическую решетку, восстанавливая утерянные связи.
Губы Саши беззвучно зашевелились, пытаясь поймать отправленный ею спасательный трос. — Четыре... четверти... — хрипло выдавил он, жадно вдыхая, словно вынырнул из воды. — Строгая последовательность... Частота... Амплитуда...
Туман вокруг них закрутился активнее, взметнувшись серыми щупальцами. Призраки снова потянулись к ним, пытаясь обрушить волну вечного холода.