— Пять раз левой, — прошептала она инструкцию Мелодии.
Девочка подняла ногу в тяжелом кроссовке и ударила по асфальту. Раз. Асфальт под ногами мелко дрогнул. Два. Три. Четыре. Пять. Ритм был тяжелым, маршевым, похожим на удары литавр. Камешек в центре круга вспыхнул ярче. Три хлопка над головой. Звонкий хлоп-хлоп-хлоп разорвал ночную тишину, как щелчки хлыста.
— Давай, Иришка. Чистая эмоция, — одними губами произнес Саша.
Она набрала в грудь ледяной осенний воздух, почувствовав, как он расширяет ребра, и открыла рот. На этот раз это было не просто «До». Она представила, как летит над землей, как лучи солнца пробивают тучи, как оркестр берет самый торжественный, самый светлый мажорный аккорд.
Звук сорвался с ее губ. Чистейшее, теплое сопрано.
Он не разлетелся по двору. Звуковая волна, словно подчиняясь вычерченной Сашей границе, ударилась в меловой контур и закрутилась внутри него по спирали.
Свет потек по белой линии. Идеальная окружность на асфальте вспыхнула неоновым синим пламенем. Воздух внутри круга сгустился, пошел волнами, как над раскаленным асфальтом в июле. Волосы Ирины отбросило назад внезапным порывом ветра, дующего снизу, прямо из камня.
— Пробой пространства! — закричал Саша, перекрывая гул, похожий на шум турбин самолета. Глаза мальчика под очками были расширены от восторга и ужаса. — Частота совпала! Мы разрываем ткань!
Асфальт под их ногами начал таять. Он превращался в густую, сияющую синевой воронку. Оттуда, из глубины, не пахло ни бензином, ни мокрой листвой. Оттуда тянуло вековой пылью, озоном и странным, звенящим холодом.
— Не отпускай руку! — крикнула Ирина, чувствуя, как гравитация меняет направление. Их начало затягивать внутрь.
Они сделали шаг вниз.
Ощущение было таким, будто они прыгнули в прорубь с густым, ледяным киселем. Весь городской шум — далекий гул машин, лай собаки во дворах — мгновенно отрезало, словно по ним ударили топором. Ирину сдавило со всех сторон невидимым прессом, в ушах зазвенели обрывки чужих голосов, скрежет металла и тихий плач.
Это длилось бесконечность и одновременно долю секунды.
А затем «кисель» выплюнул их.
Они кубарем вывалились на твердую почву, больно ударившись коленями и локтями. Позади них с сухим хлопком, похожим на схлопнувшийся вакуумный пакет, синий зев портала закрылся. Остался лишь запах озона, тающий в воздухе.
Ирина, кряхтя, перевернулась на спину и открыла глаза. Голова кружилась. — Саш... ты целый? — прохрипела она, пытаясь сфокусировать зрение.
— Кости целы. Конструкция... вроде не повреждена, — раздался сбоку приглушенный голос Саши. Он сидел на корточках, осторожно ощупывая свой чехол с трубой, а затем и свои очки.
Ирина медленно села и огляделась. Дыхание застряло у нее в горле.
Они больше не были за школой. Они находились в месте, которое мозг отказывался принимать за реальность.
Это был лес. Огромный, бескрайний лес, состоящий из невероятно высоких, уходящих в небо деревьев. Но в нем не было ничего живого. Стволы выглядели так, словно были выточены из прессованного пепла. На них не было коры, только гладкая, серая, матовая поверхность. Листья, плотно заполнявшие кроны, казались отштампованными под копирку: заостренные, мертвенно-бесцветные.
Всё вокруг было серым. Не темно-серым, как в сумерках, и не светло-серым, как в туман, а каким-то пустым. Словно кто-то взял кисточку и выкрасил мир в безрадостный и унылый цвет. Земля под ногами оказалась не землей, а жесткой, похожей на проволоку серой травой. Небо над головой висело низко, ровное и плоское, как бетонная плита, лишенное солнца и облаков.
Но самым страшным было не отсутствие цвета. Страшным было отсутствие звука.
Ирина, привыкшая слышать мир во всем его многообразии, вдруг поняла, что оглохла. Точнее, оглох сам мир. Ветер не шуршал в листьях. Раскачивающиеся ветви деревьев не скрипели. Даже звук ее собственного тяжелого дыхания казался каким-то плоским, обрезанным, будто она дышала внутри толстого ватного кокона.
— Что с акустикой? — в панике спросила она.
Ее голос не полетел вперед. Он с глухим стуком упал на землю прямо перед ней, не дав ни малейшего эха.
Саша поднялся на ноги. Он не смотрел на деревья. Он смотрел на свои руки, то сжимая, то разжимая кулаки.