Вплоть до этого времени все выглядело вполне нормально, и тут вдруг случился конфликт. В конце марта в Швейцарии еще лежит снег, и, обговорив дела с нашим швейцарским управляющим, я принял его приглашение покататься на лыжах в Ароза. Однако немцы эту поездку мне запретили. Я настаивал, говорил о том, что мы ведь договорились о полной свободе моего передвижения в пределах Швейцарии. Нет, и все. Даже пригрозили, что арестуют жену и детей, если поеду. Но я уже почувствовал разницу между жизнью в Швейцарии и Голландии. Я глотнул свободы! Так что нервы у меня сдали, и до такой степени, что полдня пришлось провести в постели, в цюрихском гостиничном номере. К счастью, друзья, которых я знавал еще по движению «Моральное перевооружение», навестили меня и помогли преодолеть срыв.
Что ж, жизнь продолжалась. Я сказал моим компаньонам, что, гак и быть, откажусь от Ароза, но раз уж я в Швейцарии, то буду делать все, что делал бы в условиях обычной деловой поездки. В Шо-де-Фонд у нас есть небольшой заводик аппаратуры — я хочу посмотреть, как дела обстоят там. Немцы не возражали, и мы отправились туда поездом. Теплый прием, который нам оказали, пошел мне на пользу. На обратном пути я пощекотал моим любопытным «друзьям» нервы, усевшись в другой вагон, так что они мучились неизвестностью, в поезде я или нет. Годы спустя швейцарцы рассказывали мне, как сожалели, что я не подал жалобы на этих парней. Найти предлог, чтобы засадить их под замок, было бы легче легкого. Но сделай я это, вышли бы осложнения. Конечно, свобода — огромный соблазн, но мне и в голову не пришло бросить семью и наших людей в Голландии на произвол судьбы.
По возвращении в Эйндховен я посетил нашего семейного врача и рассказал ему, что в цюрихской гостинице со мной случилось нечто совершенно мне несвойственное. Совет его состоял в следующем: отдохнуть от всех дел. Так что мы с Сильвией провели некоторое время в маленькой гостинице, расположенной неподалеку от деревушки Марн.
Не успели мы устроиться, как наш отдых резко прервали. В ночь на 30 марта раздался телефонный звонок: бомбят радиоламповый завод! Наутро я выехал в Эйндховен, где убедился, что этот второй налет оказался истинным достижением. Из двадцати трех бомб в цель попали не менее двадцати одной. Разрушения были неописуемые, и, увы, опять пострадали люди, хотя все произошло в нерабочее время и на заводе находилось всего три человека.
Нам так и не удалось найти ответ на один загадочный вопрос касательно этого налета. Мы плохо понимали тогда, что производство радиоламп — и для приемников, и для военных целей — было для немцев так называемым «узким местом». Но для союзников это было совершенно очевидно, и этим-то и объяснялся налет. Но мы знали, однако, что крупнейший филипсовский радиоламповый завод находится в Гамбурге, что располагается он на холме за пределами города и, следовательно, с воздуха издалека виден. В том и состояла загадка, что, как ни странно, этот завод так никогда и не подвергся бомбежкам — при том что значительную часть Гамбурга буквально сровняли с землей.
Я вернулся в наш загородный отель, но вскоре нас потревожили снова. Гаагскому гестапо потребовалось со мной переговорить. Некоторые соображения по поводу того, чем это вызвано, у меня имелись. За несколько дней до того в «Лаке» произошло нечто, о чем меня уведомили по телефону.
Моя теща, госпожа Дигна Виландер-Хейн, которая жила с нами вместе, была яростно настроена против немцев. Зная, что швейцарский консул регулярно курсирует между Голландией и Швейцарией, она бросила в его почтовый ящик открытку, адресованную ее друзьям в Швейцарии, надеясь, что там он отправит эту открытку по почте. На открытке же написала, что все слухи о безобразном поведении немцев в Голландии не просто правда — реальность далеко их превосходит. И подписалась своим полным именем, не забыв указать адрес. Естественно, вся почта бедняги консула проверялась, и открытку нашли.
Гестапо оставить этого без внимания никак не могло. Сначала тещу попытались арестовать в ее гаагской квартире. Поскольку ее там не оказалось, хорошо информированный полицейский явился в «Лак». Тут она и была, сидела в саду. Но едва заметила приближающуюся к ней подозрительную фигуру, как кинулась в кухню, откуда ей уже предостерегающе махала одна из горничных. Затем садом, в сопровождении одной из своих собак, пробралась в домик садовника и сказала его жене: «Вот мой шарф. Надень его. Пойди в сад, сядь там и, если спросят, скажи, что сидишь там весь день». Сама повязала шарф той на голову и, взяв садовника под руку, мирно выплыла с ним на улицу. А после этого бесследно исчезла.
Никто в «Лаке» понятия не имел, где она. В гестапо этого также не знали и бесились от ярости. Взялись допрашивать одну из горничных — никакого результата. Когда кто-то из полицейских обвинил ее во лжи, она сказала: «Вот как? Хорошо! Лгу так лгу!» С полицейскими был местный квислинговец. Он спросил маленького Фрица, которому тогда было три года: «Где бабуля?» У нас в доме бабушку так никто не называл, так что с тем же успехом можно было поинтересоваться у него, где шахиня Ирана.
Но что ни говори, а теща исчезла, и гестаповцы решили меня допросить. Я позвонил им справиться, могу ли приехать на следующей неделе — у меня в Гааге будут дела. Они согласились, так что, видимо, ничего срочного не было.
На следующей неделе меня очень корректно приняли в управлении гестапо в Гааге. Вскоре я сидел напротив некоего господина, перед которым лежала тещина открытка в Швейцарию. Он попросил меня прочесть ее вслух. Я так и сделал, с самым непроницаемым лицом. Мне пришло на ум, что лучше всего сказать, что хотя она и выглядит вполне нормальной, но на самом деле — странноватая, чтобы не сказать больше. Так что с криком: «Вот чепуха!» — я разразился хохотом.
— Почему вы смеетесь? — удивился он.
— Ну, видите ли… — я пожал плечами и постучал пальцем по лбу. — Разве вы не понимаете, что моя теща немного, как бы это сказать?.. И виноваты в этом как раз немцы.
— Как это?
— Ее младший сын погиб в бою. С тех пор она слегка не в себе. Как только увидит какого-нибудь немца, возбуждается страшно.
— Может быть, это и так, но все-таки нам хотелось бы задать ей несколько вопросов.
— Вопросов? Каким образом? Ее же нет.
— Но вы должны знать, где она. Где?
— Это я вас хотел бы спросить, где. Вашим сотрудникам давно пора ее отыскать. Как бы то ни было, где она, мы не знаем, а ответственны за ее исчезновение — вы.
После этого я устроил ему настоящий разнос, закончив его на повышенных тонах и следующим образом:
— Обыскивать мой дом, не поставив меня об этом в известность, абсолютно противозаконно!
— Но, господин Филипс, не могли же мы спустить это с рук! — он указал на открытку.
— Преследовать пожилую женщину в таком состоянии? Неужели у вас нет дел поважнее?
Он лишился дара речи. В итоге я все-таки пообещал передать моей теще, как только ее встречу, все, что он хотел ей сказать. Но я и в самом деле понятия не имел, где она. И до конца войны ей пришлось скрываться от немцев.
Некоторое время спустя я вернулся после нашего отдыха в утрехтских лесах, свежий и полный сил. Мне предстояли испытания куда пострашнее.
Глава 11
В тюрьме
К концу апреля 1943 года немцы, терпя поражение на нескольких фронтах, стали выказывать признаки беспокойства и неуверенности. После своей победы в 1940 году они выпустили на свободу всех нидерландских военнопленных, но теперь поняли, что в стране с такой длинной береговой линией бывшие солдаты могут представлять опасность. Так что 29 апреля было вдруг объявлено, что каждый, кто числился в бывших нидерландских вооруженных силах, обязан пройти регистрацию. Это вызвало повсеместное возмущение. На доменных печах и государственных шахтах начались забастовки. В пятницу, 30 апреля, движение протеста охватило и наши заводы.
Я быстро осознал, что ситуация может стать чрезвычайно серьезной, и решил с этих пор подстраховывать каждый ход, фиксируя все свои действия. Нанес визит «вервальтерам». Связался с инспекцией по вооружению, где меня заверили, что «Филипс» получит все необходимые бумаги, так что работникам компании регистрироваться не придется. Однако повсеместно и сразу распространить известие о том, что инспекция приняла благоприятное для рабочих «Филипса» решение, оказалось невозможным. Недоверие к немцам преобладало, заводы полнились слухами, и к забастовке присоединилось еще больше народу. К вечеру я предложил «вервальтерам», что назавтра, в субботу, первую половину дня надо сделать нерабочей. Они согласились. Объявление об этом тут же вывесили на заводских воротах. Так совпало, что суббота оказалась Первым мая. Инспекция по вооружению, с которой мы связались по телефону, также не возражала. Так что тот факт, что заводы в субботу не работали, забастовкой считаться не мог.