Выбрать главу

Ее образ вонзился в его вселенское величие, как ледяная спица. Вспомнилось тепло ее рук, запах ее пирогов, мука на ее щеке, когда она месила тесто, ее тихие ночные слезы у его двери. Вспомнилась стертая сирень с чашки и боль в ее глазах. Вспомнилась хрупкость, которую он чуть не раздавил, играя в бога.

Он был всем. Но она была его матерью. В рамках этой Игры, этой святой, безумной лжи, которую он сам на себя наложил, она была реальнее, чем вся его божественность.

И с этим осознанием сила отступила. Не исчезла, а отпрянула, ушла вглубь, снова скрываясь под слоями человечности. Он не хотел пугать ее. Он не хотел разрушать ее мир. Он выбрал ее, а не всемогущество.

Он сделал глубокий вдох (иллюзия дыхания, но какая сладкая иллюзия!) и отпустил.

Время хлопнуло, как порыв ветра. Дождь снова обрушился вниз, обдавая его ледяными струями. Молния исчезла, гром пророкотал где-то вдалеке. Мир с шумом и яростью вернулся к своему течению.

Форсайт, промокший до костей, дрожащий от пережитого, медленно спустился вниз. Ева стояла на том же месте, не двигаясь. Вода лилась с нее ручьями. Они смотрели друг на друга через стену воды и обрушившейся истины.

Она подошла первая. Не сказала ни слова. Просто обняла его, крепко-крепко, прижимая к себе, как будто боялась, что его унесет ветром. И он, Бог, помнящий себя, опустил голову на ее мокрое плечо и заплакал. Плакал от переполнявшей его благодарности за эту хрупкую, временную, бесконечно дорогую ложь. За этот миг человеческой близости, который был ценнее всей вечности, проведенной в одиночестве.

«Пойдем домой, сынок», — сказала она хрипло, и в ее голосе не было вопросов. Было только приглашение вернуться. В дом. В человечность. В ту часть игры, которая сейчас казалась ему самой важной.

Они пошли под дождем, держась за руки. Форсайт шел, чувствуя себя другим. Расколотым. Он помнил. Он знал. Но он также был Форсайтом, промокшим, усталым восемнадцатилетним юношей, которому мать сжала руку. И он должен был найти способ жить с этим. С богом внутри и человеком снаружи. Секундной стрелкой, знающей, что такое вечность, и все равно тикающей вперед.

Прочь из Рая

Последствия Откровения настигли Форсайта не сразу. Первые дни после грозы были похожи на жизнь в вакууме. Звуки доносились приглушенно, краски поблекли, еда потеряла вкус. Он был как космонавт, вернувшийся из открытого космоса и заново привыкающий к гравитации, только гравитацией была его собственная, добровольно наложенная человечность.

С Евой они заключили молчаливое перемирие. Она не спрашивала о застывшем дожде. Он не пытался объяснить. Они разговаривали о погоде, о том, что нужно купить в магазине, о том, как Леону на работе поручили новый проект. Их беседы были легкими, воздушными шариками, за которые они цеплялись, чтобы не упасть в пропасть непроизнесенного. Леон, ничего не подозревавший, лишь радовался, что сын «стал спокойнее» и перестал пропадать на той «чертовой башне».

Но внутри Форсайта бушевала гражданская война. Две реальности — безграничное сознание Творца и ограниченный опыт юноши — бились за территорию его души. По ночам, закрыв глаза, он видел не сны, а бескрайние пространства туманностей, рождение и смерть звезд, музыку сфер, звучащую в абсолютной пустоте. Он просыпался с криком, который застревал в горле, потому что его человеческие легкие не могли выдохнуть тоску по бесконечности.

Днем он пытался цепляться за простые вещи. Заваривал чай, следя за тем, как кипяток закручивает чаинки в спираль (спираль, опять спираль!). Гулял по парку, чувствуя, как его сознание автоматически анализирует фрактальную структуру листьев и частоту птичьих трелей, сводя их к математической красоте, которая выхолащивала всю прелесть. Он потерял способность просто быть. Каждое мгновение расщеплялось на анализ, на знание, на память о том, что все это — его собственная, временная декорация.

Сила, прикоснуться к которой он мог во время грозы, теперь дремала где-то в глубине, но она присутствовала. Он чувствовал ее как дополнительный орган, как шестое чувство — чувство потенциальности. Он мог смотреть на стул и знать, как перестроить его молекулярные связи, чтобы он превратился в розу. Он мог смотреть на человека и видеть не личность, а мерцающий узор вероятностей, эмоциональный спектр, который можно было перенастроить одним усилием воли. Это знание было невыносимым. Оно делало мир хрупким, как тончайшее стекло, а его — слепым великаном в лавке антиквара.