Главным мучением стал страх навредить. Теперь он понимал механику. Чашка Евы не просто очистилась от рисунка. Он, в порыве неконтролируемой силы, стер саму вероятность того, что этот узор когда-либо существовал в этом конкретном месте пространства-времени. Это была не порча предмета. Это было микроскопическое редактирование реальности. Что, если в следующий раз, испугавшись или разозлившись, он сделает что-то большее? Что, если его человеческие эмоции, эти дикие, неконтролируемые звери, получат доступ к божественным рычагам?
Поэтому он начал строить тюрьму. Внутри себя. Он возводил стены из повседневных ритуалов, замуровывал силу в бетон банальных мыслей о том, что поесть на ужин. Он пытался притвориться обычным парнем, который просто немного странный. Он даже попробовал пойти с отцом в гараж, помогать ему с деревообработкой. Но когда он взял в руки рубанок, его сознание мгновенно вычислило все несовершенства древесины, траекторию движения инструмента, необходимое усилие для идеального среза, и сама работа стала не творчеством, а исполнением заранее известного алгоритма. Леон, видя его неестественную, механическую точность, только хмыкал: «Да у тебя талант, сынок!» А Форсайту хотелось кричать.
Единственным относительным успокоением стал сад. Не та беседка, где он теперь боялся погружаться в Тишину, а именно сад — живой, растущий, непредсказуемый. Он начал ухаживать за розами. Физический труд, запах земли, упрямая жизненная сила растений, которая сопротивлялась его полному контролю — это было лекарством. Он не мог заставить розу зацвести раньше времени, не применив силу, а применять силу он боялся. Поэтому он поливал, подрезал, удобрял — играл по правилам земной игры. И в этой добровольной ограниченности была глоток свободы.
Но однажды и сад стал полем боя. К ним во двор забрела соседская кошка, худая, наглая тварь, которая любила рыть ямки на клумбах. В тот день Форсайт только что высадил редкие саженцы лаванды, привезенные Еве из питомника. Кошка, игнорируя его шипение, деловито начала разгребать лапой нежную землю.
И в Форсайте что-то сорвалось. Не гнев даже. А раздражение. Бесконечное, копившееся неделями раздражение от собственного бессилия, от необходимости сдерживаться, от всей этой нелепой, унизительной человеческой жизни. Он посмотрел на кошку и, не думая, захотел, чтобы ее просто не было здесь. Чтобы она оказалась там — на другом конце сада, у забора.
Щелчка не было. Просто кошка, которая только что копалась у его ног, вдруг оказалась у забора, сидя в той же позе, с поднятой для копания лапой. Она замерла, огляделась, и в ее зеленых глазах отразилось животное, примитивное недоумение. Потом она фыркнула, тряхнула головой и лениво ушла прочь.
Форсайт стоял, окаменев. Он не просто переместил кошку. Он свернул пространство. Между ним и забором на миг перестало существовать расстояние. Он нарушил одно из фундаментальных правил игры, даже не моргнув глазом. Ради спасения лаванды.
Он опустился на колени перед растерзанной клумбой не видя ее. Его трясло. Это было несоизмеримо. Это было как использовать термоядерную бомбу, чтобы забить гвоздь. Что, если в следующий раз его «гвоздем» окажется человек, который его разозлит? Что, если он, не подумав, «свернет» пространство, в котором тот находится?
Он понял, что не может жить среди людей. Он — бомба с часовым механизмом, и тикают не часы, а его собственные, непредсказуемые человеческие эмоции. Его страх навредить стал паническим, парализующим.
В тот же вечер он объявил за ужином:
— Я хочу уехать. Пожить отдельно. Вон в том старом домике лесника, на окраине заповедника. Его сдают за копейки.
Леон опешил: «Что? Зачем? У нас тут места хватает!»
Ева подняла на него глаза. В них не было удивления. Было понимание и бездонная печаль. Она все видела. Видела его метания, его отрешенность, его тихий ужас. Она, возможно, не знала причину, но чувствовала следствие.
— Тебе там будет одиноко, — тихо сказала она.
— Мне нужна тишина, — ответил он, и это была правда. Но не вся. Ему нужна была изоляция. От них. От всех. Чтобы его божественность, если и вырвется наружу, не сожгла никого, кроме него самого.
Леон долго спорил, но Форсайт был непреклонен. В конце концов, отец махнул рукой: «Ладно, поживи, надышишься деревенским воздухом, одумаешься».
Ева помогала ему собрать вещи. Когда они остались в его комнате наедине, она положила руку на сложенную рубашку и сказала, не глядя на него:
— Ты не должен бежать от себя.
Он вздрогнул.
— Я не бегу, — солгал он. — Я просто… ищу себя.
Она наконец посмотрела на него. Ее глаза были влажными, но слезы не текли.
— Я всегда знала, что ты… особенный. С самого первого дня. Когда пыль в воздухе замерла. — Она произнесла это так просто, будто говорила о дожде. — Я боялась не тебя. Я боялась за тебя. И боюсь сейчас. Потому что бегство — это форма страха.
Он не нашел что ответить. Он мог бы объяснить ей все. Но как объяснить океан капле воды? Как объяснить вечность матери, чье время и так истекает?
— Я буду осторожен, — пообещал он. И это была единственная правда, которую он мог ей дать.