Выбрать главу

На следующий день он переехал в домик лесника. Это была простая бревенчатая хижина на краю леса, в паре километров от ближайшей деревни. Там было тихо, пусто и безопасно. Он выдворил себя в изгнание. Не из мира людей, а из самого сердца человеческой жизни — из семьи, из любви, из тепла.

Первая ночь в хижине была самой тихой и самой громкой в его жизни. Тишина снаружи была абсолютной, без городского гула. Но внутри его черепа ревел ураган воспоминаний, знаний и силы, которой некуда было деться. Он лежал на жесткой койке и смотрел в темноту, чувствуя, как стены его новой тюрьмы — четыре бревенчатые стены — давят на него. Он был и узником, и тюремщиком, и архитектором этой темницы. Изгнанный из рая своего божественного «Я» в ад своего же человеческого страха.

Но даже в аду, как он начинал понимать, можно было найти свой сад. Нужно было только перестать бояться собственных инструментов. И, возможно, найти того, кто научит, как ими пользоваться, не ломая все вокруг. Он еще не знал, что его поиски учителя начнутся совсем скоро, и придет он в самом неожиданном обличье.

Алхимик

Домик лесника стал кельей аскета. Форсайт жил по простому распорядку: вставал на рассвете, готовил скудную еду на печке, читал привезенные с собой книги (теперь уже не эзотерические, а простые романы, в тщетной попытке укрыться в чужих историях), бродил по лесу. Лес был идеальным местом для изгнания. Он был живым, дышащим организмом, достаточно сложным, чтобы отвлечь ум, и достаточно безразличным, чтобы не вызывать в нем панического страха навредить. Деревья не требовали от него ничего, кроме уважения.

Но покоя не было. Сила внутри него не спала. Она пульсировала, как второе, более могучее сердце. Иногда, когда он забывался, глядя на течение ручья, вода на миг меняла направление, образуя идеальный лабиринт. Когда он злился на себя, на свою слабость, молния могла ударить в чистом небе в полукилометре от него, как отголосок его настроения. Он был похож на человека, запертого в комнате с диким зверем на цепи. Цепь была крепкой, но он слышал его дыхание и чувствовал на себе горящий взгляд.

Однажды, пытаясь занять руки, он решил починить покосившийся забор вокруг хижины. Работая с деревом, он поймал себя на том, что видит не просто доску, а всю историю дерева: годы засухи и дождей, отпечатанные в кольцах, следы насекомых, момент, когда его срубили. Это знание было безличным, почти научным. Но потом он коснулся сучка, и в его сознании вспыхнул образ: птица, сидевшая на этой ветке много лет назад, тепло ее тела, крошечное, быстро бьющееся сердце. Это была не память. Это было соприкосновение с отпечатком, оставленным в самой ткани древесины. Он отдернул руку, как от огня. Даже мертвая материя хранила в себе эхо жизни, и он мог его считывать. Мир стал прозрачным, а его собственные границы — призрачными. Где заканчивался он и начиналось дерево? Где кончалась его воля и начиналась воля леса?

Отчаявшись, он решил уйти глубже, подальше от любых следов человека. Он шел часами, не замечая пути, пока не оказался в части леса, которая казалась древней, нетронутой. Воздух был другим — прохладным, насыщенным запахом влажного мха и гниющих стволов. Свет едва пробивался сквозь сомкнутые кроны. И тут он почувствовал... направление. Не звук, не запах. Слегка искривленное пространство, как течение реки под спокойной поверхностью. Что-то тянуло его в сторону.

Он последовал за этим чувством, пока не наткнулся на почти невидимую тропинку — не протоптанную, а будто прочувствованную, где трава под ногами была чуть мягче. Тропа вела к скалистому холму, поросшему папоротником. И там, частично скрытый выступом скалы и свисающими корнями древнего бука, был вход.

Дверь была из темного, почерневшего от времени дуба, украшенная сложной резьбой. Форсайт присмотрелся: это были не просто узоры. Это была алхимическая формула, вырезанная в дереве. Символы преобразования, философский камень, солнце и луна, сплетенные змеи Уробороса. И в центре — тот самый семилепестковый цветок.