Искушение симметрией
Возвращение в мир людей началось для Форсайта с тихого наблюдения. Он снял небольшую комнату на окраине города, устроился помощником садовника в городской парк — работа, позволявшая быть наедине с природой и не привлекать внимания. Его цель была проста: жить, применять знания Элиаса в малом, незаметно гармонизируя мир вокруг, и главное — не вмешиваться грубо.
Первое время все шло по плану. Он «настраивал» больные растения, едва касаясь их пальцами, направляя не силу, а напоминание об идеальной форме. Розы в его секторе парка цвели пышнее и пахли слаще. Деревья, которым он мысленно «пел» тихие, успокаивающие частоты, будто расправляли кроны. Он научился гасить свои собственные тревожные мысли, прежде чем они могли исказить реальность вокруг. Он был подобен искусному массажисту, разминающему зажатые мышцы мироздания.
Но искушение пришло оттуда, откуда он не ждал: не от гнева или страха, а от его врожденной, божественной любви к совершенству, к симметрии, к безупречному порядку.
Рядом с его домом жила пожилая женщина, миссис Гловер. Она была душой улицы, но жизнь ее была тяжкой ношей. Ее взрослый сын, Майкл, вернулся с войны сломанным — не физически, а душевно. Он страдал от тяжелых приступов паники и ярости, не мог найти работу, пил. Их дом, некогда уютный, погрузился в мрачное напряжение. Форсайт видел, как Майкл сидел на крыльце, сжимая голову руками, его аура была рваной, колючей, как ржавая проволока. Он слышал ссоры за тонкими стенами, чувствовал волны отчаяния, исходящие от миссис Гловер.
Жалость и желание помочь разожглись в нем. Но правила, данные Элиасом, были строги: не вмешиваться в чужую волю, не «чинить» людей, как механизмы. Человеческая душа — не герань. Ее паттерны несравненно сложнее, запутаннее, и любое вмешательство может иметь непредсказуемые последствия.
Однажды ночью разразился особенно жуткий скандал. Раздался звук разбитой посуды, рыдания миссис Гловер, а потом оглушительный, животный рев Майкла, полный такой боли, что у Форсайта сжалось сердце. Он сидел в своей комнате, пытаясь медитировать, отгородиться, но крик пробивал все его защиты. Это был диссонанс такой силы, что он физически ощущал его как царапину на ткани тишины, которую он так лелеял.
И тогда его охватило искушение. Не яростью, не высокомерием. А жалостью и желанием навести порядок. Он ведь видел паттерн болезни Майкла. Это было черное, узловатое образование в его энергетическом поле, искривление, которое питалось страхом и болью и, в свою очередь, порождало новые страхи. Разве нельзя было просто… аккуратно распутать этот узел? Сделать так, как с геранью: показать душе Майкла ее изначальный, здоровый, гармоничный паттерн? Это же было бы милосердием! Элиас говорил о смиренном намерении. А что может быть смиреннее, чем желание прекратить страдание?
Разум, воспитанный Элиасом, кричал «нет». Но сердце, его человеческое, сострадающее сердце, нашептывало: «Ты можешь. Ты должен. Ты же видишь, как им больно».
И Форсайт сдался с холодной решимостью хирурга, идущего на рискованную операцию он закрыл глаза, погрузился в тишину, настроился на хаотичные, искаженные вибрации, исходящие из соседнего дома. Он нашел тот самый черный узел — сгусток невыплаканных слез, невысказанного ужаса, подавленной ярости. И вместо того чтобы просто наблюдать, он протянул к нему, метафорически, луч своего осознания. Он представил этот узел распущенным, ровным, спокойным. Он послал импульс «исправления», тонкий, как шелковая нить, но неумолимый в своем намерении привести хаос к порядку.
Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Крик Майкла оборвался. В доме воцарилась тишина. Слишком тихая. Форсайт почувствовал… пустоту. Не мир, а выхолощенность. Как если бы из комнаты не просто убрали шум, а вырезали саму возможность звука.
На следующее утро миссис Гловер выглядела растерянной. Она встретила Форсайта у забора, и в ее глазах было не облегчение, а недоумение и скрытый ужас.
«Майкл… он проснулся другим, — прошептала она. — Спокойный. Слишком спокойный. Он говорит, что все хорошо. Что ничего не болит. Но он… он как будто не мой сын. Он смотрит на чашку кофе, как на незнакомый предмет. Он не помнит вчерашнюю ссору. Он… пустой».
Форсайт похолодел. Он не исцелил травму. Он стёр её. Вместе со всеми связанными с ней эмоциями, воспоминаниями, со всей той болью, которая, как ни парадоксально, делала Майкла тем, кем он был. Он не распутал узел. Он отрезал его, а вместе с ним — часть души Майкла. Он навёл порядок, выровнял кривую, но уничтожил содержание.