Выбрать главу

А потом начались аномалии.

Сначала это были мелочи, которые можно было списать на совпадение. Часы в доме Форсайта то отставали, то уходили вперед, независимо от батареек. Компас, который он хранил как сувенир, начал показывать на юго-запад, и стрелка дрожала, как в лихорадке. Растения в его комнате, которым он перестал «помогать» после случая с восковой розой, начали странно себя вести: фикус выпустил листья с идеальной геометрической сеткой прожилок, но они были хрупкими, как стекло, и рассыпались при прикосновении.

Форсайт пытался медитировать, успокоить реальность вокруг себя, но его собственная вина и страх создавали фон статики, которая мешала чистому сигналу. Он чувствовал, как ткань мира вокруг него натянулась, исказилась. Он создал зону нестабильности — место, где его нечистое намерение вонзилось в порядок вещей и нарушило локальные законы.

Однажды, возвращаясь из парка, он увидел птицу. Сойку. Она сидела на ветке у его дома и методично, с механической точностью, выщипывала у себя перья, складывая их в идеально ровную кучку. В её глазах не было ни боли, ни безумия. Была пустая, бездумная сосредоточенность на бессмысленном порядке. Форсайт закричал, бросил в неё камень, чтобы прогнать. Птица взлетела, оставив аккуратную пирамидку из синих перьев. Он смотрел на них и видел в этом знак: его стремление к симметрии, его «исправление» продолжало излучаться в мир, заражая его безумием наведенного порядка.

Настоящий ужас начался на третий день. Он проснулся от ощущения, что стены его комнаты… дышат. Не двигались, а пульсировали, как живые. На обоях, которые были обычными, с мелким цветочным принтом, узор начал меняться. Цветы стали геометрически идеальными, их лепестки выстроились в симметричные мандалы, а затем эти мандалы начали медленно вращаться. Форсайт зажмурился, пытаясь взять под контроль свой страх, свое воображение. «Это не настоящие, это отражение моего состояния», — твердил он себе. Но когда он открыл глаза, узор замер, но остался измененным — холодным, математически безупречным и абсолютно чуждым.

Он выбежал из дома. На улице было ненамного лучше. Тротуарная плитка перед его домом, обычно лежавшая кое-как, теперь выстроилась в идеальный шахматный порядок, причем каждая плитка была одного размера и оттенка, хотя раньше они явно отличались. Соседский кот, старый и ленивый Базиль, сидел на заборе и умывался, совершая движения с точностью метронома, каждое в точности повторяющее предыдущее. Его глаза были стеклянными.

Форсайт понял: его вмешательство не ограничилось Майклом. Он, подобно камню, брошенному в пруд реальности, создал волну искажения. И эта волна, отражаясь от границ его собственного вибрационного поля, теперь возвращалась, деформируя всё на своем пути. Он создал вокруг себя зону патологической гармонии, где живое стремилось превратиться в идеальную, безжизненную схему.

Он побежал к Элиасу. Бежал через лес, и лес отвечал ему эхом его безумия. Папоротники складывали листья в фрактальные спирали. Стволы деревьев казались неестественно прямыми, их кора образовывала регулярные, как соты, узоры. Даже воздух звенел одной монотонной, чистой нотой, в которой не было ни шепота листьев, ни пения птиц.

Дверь в дом Элиаса была закрыта. Форсайт стал колотить в неё кулаками.
«Элиас! Помоги! Останови это!»

Дверь открылась. Алхимик стоял на пороге. Его лицо было бледным и усталым. Он посмотрел на Форсайта, потом поверх его головы — на искаженный лес.
«Ты принёс это с собой, — тихо сказал Элиас. — Я чувствую это. Твоя ошибка пустила корни. Ты не просто изменил человека. Ты нарушил принцип равновесия в точке своего пребывания. И дисбаланс расползается. Входи».

Внутри мастерской было ненамного лучше. Кристаллы на полках светились ровным, неестественным светом. Пламя в камине горело абсолютно неподвижно, как голограмма. Даже книги на полках, кажется, выстроились по росту и цвету корешка.
«Что происходит?» — выдохнул Форсайт, падая на стул.
«Происходит то, о чём я тебя предупреждал, — сказал Элиас, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Ты вонзил своё несовершенное намерение, как клин, в целостность мира. И теперь мир вокруг тебя пытается подстроиться под этот новый, искаженный паттерн. Он стремится к твоему идеалу порядка, но твой идеал — это порядок могилы, порядок кристалла, лишенный хаоса жизни. Ты не исцелил. Ты заразил реальность своей ошибкой».

«Как это остановить?» — в голосе Форсайта была паника.
«Не знаю, — честно признался Элиас. — Ты действовал из центра своей силы, пусть и неумело. Это не просто порча, которую можно счистить. Это изменение самого кода реальности в локальном масштабе. Оно будет распространяться по принципу симпатической связи, пока не достигнет равновесия или… пока не поглотит достаточно большую область, чтобы стабилизироваться как новая, уродливая норма».