Именно в этом саду, среди запаха влажной земли и цветущего жасмина, к нему начало возвращаться чувство, которое он почти забыл. Чувство принадлежности. Не ко вселенной — он и так был ею. А к этому маленькому клочку земли, к этим людям, к этой конкретной, неповторимой жизни. Он начал строить каменную дорожку от дома к скамейке, подбирая камни из своей коллекции, складывая их, как пазл. Работа была кропотливой, медленной. Она не имела высшего смысла. Она просто была.
Как-то раз, сидя на почти законченной дорожке, он закрыл глаза и впервые за многие месяцы осторожно прислушался не к внешнему миру, а к своему внутреннему. Сила была там. Но она больше не была диким зверем. Она была… садом. Упорядоченным, ухоженным, живым пространством внутри него. Он мог прикоснуться к ней, и она отвечала тихим, ровным светом, а не ослепляющей вспышкой.
Он открыл глаза и увидел бабочку, севшую на камень рядом с ним. Её крылья трепетали в последних лучах солнца. Она была совершенной. И это совершенство заключалось не в идеальной симметрии (она была слегка асимметрична), а в хрупком, мимолётном чуде её существования.
Форсайт понял, что исцеление — это не возвращение в исходное состояние. Это выращивание чего-то нового на месте старой раны. Его сад был не только снаружи. Он был и внутри. И первыми ростками в этом внутреннем саду стали не сила и знание, а простое умение ценить камень, бабочку, запах земли и тепло материнской руки. Это было мало. И это было всё.
Она появилась так же естественно, как всходит трава после дождя, и так же незаметно вошла в его жизнь. Её звали Лиана, и она была внучкой старого садовника Николая, который много лет ухаживал за соседними дачами, а теперь, сгорбившись от артрита, мог только давать указания с крыльца своего домика на краю посёлка. Форсайт впервые увидел её ранним утром. Он вышел полить свои цветы и застал её в соседнем саду, который до этого был в таком же заброшенном состоянии, как и его собственный. Она, стоя на коленях в простой синей рабочей одежде, с упрямым видом выдёргивала крапиву, которая захватила малинник. Её руки были в царапинах, рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, выбивались и горели на солнце медными искрами. Она что-то напевала себе под нос — бессвязную, весёлую мелодию. Именно это его и поразило. Не красота, хотя она была прекрасна в своей естественности, а звук. Её напев был таким же простым и живым, как шум листьев. В нём не было ни гармонии сфер, ни божественных паттернов. Была лишь радость от утреннего солнца и удовлетворение от труда. Он застыл, наблюдая, как она, закончив с крапивой, отёрла лоб грязной перчаткой, оставив на лице смешную полосу земли, и улыбнулась чему-то своему. Она почувствовала его взгляд и подняла голову. Её глаза были цвета лесного омута — зелёные с глубокими коричневыми вкраплениями. — Здравствуйте, — сказала она без тени смущения. — Вы, наверное, сын Евы? Слышала, вы вернулись и сад оживили. Он кивнул, не в силах найти слов. — Я Лиана. Внучка деда Коли. Буду тут теперь хозяйничать, пока дед болеет. — Она оглядела его владения оценивающим взглядом профессионала. — У вас ирис перелился. Слишком много тени от яблони. Надо бы пересадить. И, не дожидаясь ответа, вернулась к своим грядкам. С этого началось. Их общение вращалось вокруг сада. Лиана была практиком до мозга костей. Она знала, какая почва любит пионы, как спасти томаты от фитофторы, когда обрезать гортензию. Её знания были не из книг и не из мистических озарений, а из опыта, переданного дедом, и из собственных, порой болезненных, проб и ошибок. Форсайт, с его глубинным, архитектурным пониманием жизни растений, ловил себя на том, что слушает её, затаив дыхание. Она говорила о «сердцевине» розы и «характере» тыквы, и в её словах была правда, которой не было ни в одной из его книг. Он начал искать поводы для разговора. Приносил ей лишнюю рассаду, спрашивал совета по поводу жука на крыжовнике, просил помочь отличить сорняк от многолетника. Она отвечала охотно, с лёгкой, ненавязчивой иронией. — Ты странный, Форсайт, — сказала она как-то, наблюдая, как он с почти религиозным трепетом рассматривает структуру папоротника. — Смотришь на всё, как в первый раз. Будто с другой планеты свалился. Он только улыбнулся. Это было ближе к истине, чем она могла предположить. Лиана была полной его противоположностью. Земной, прочно стоящей на ногах, эмоционально простой и ясной. Она злилась на проливной дождь, грозивший смыть посевы, радовалась первому огурцу, смеялась громко и заразительно, когда её кот гонялся за солнечным зайчиком. Её мир был ограничен, конкретен и прекрасен в своей завершённости. В нём не было места вечности, бесконечности или экзистенциальному ужасу. Были только циклы: посев, рост, урожай, увядание. И снова посев. Именно эта её цельность, это отсутствие внутренних трещин и пропастей, тянуло Форсайта, как магнитом. С ней он мог просто быть. Не богом, не чудовищем, не учеником алхимика. Просто соседом. Парнем, который плохо разбирается в сорняках. Однажды она пришла к ним на кухню попросить соли. Ева, увидев её, оживилась, как давно не оживала. Они пили чай с вареньем, и Лиана рассказывала забавные истории про своего деда и его вечную войну с кротами. Форсайт сидел и смотрел, как её лицо оживает в рассказе, как руки летают в воздухе, рисуя картины. Он чувствовал тепло, исходящее от неё, — не метафорическое, а самое настоящее, физическое тепло живого, незамутнённого существа. Оно согревало его изнутри, тая лёд, который сковал его после падения. Он начал замечать в ней детали, которые сводили его с ума своей совершенной человечностью. То, как она прикусывала нижнюю губу, когда что-то мастерила. Как напевала одну и ту же песню, забывая слова и заменяя их своими. Запах её кожи — смесь солнечного тепла, земли и простого мыла. В её присутствии его божественное зрение отключалось. Он не видел её ауры, её кармы, её места в великой схеме. Он видел только её. Лиану. Девушку с рыжими волосами и зелёными глазами, в джинсах, запачканных землёй. Но однажды его природа дала о себе знать. Они сидели на старой скамейке между двумя садами в сумерках. Лиана рассказывала о том, как в детстве боялась темноты в этом саду, и как дед посадил для неё у калитки белые лилии, которые «отпугивали тени». Она говорила, а он смотрел на её профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёки. И вдруг его сознание, против его воли, соскользнуло глубже. Он не хотел этого. Но это случилось. Он увидел не её душу, а… отзвук. Эмоциональный след. Он почувствовал лёгкий, давний шрам — страх семилетней девочки в темноте. Увидел яркое, тёплое пятно — любовь к деду. Уловил тонкую, едва зарождающуюся нить — любопытство и симпатию к нему, Форсайту. И ещё что-то. Глубоко спрятанную печаль, связанную с родителями, которые всегда были где-то далеко. Это длилось мгновение. Он тут же захлопнул внутренние шлюзы, охваченный паникой и стыдом. Это было вторжением. Воровством. Лиана замолчала и повернулась к нему. — Что такое? Ты такой бледный. — Ничего, — пробормотал он. — Просто… голова закружилась. Она пристально посмотрела на него. Её зелёные глаза сузились. — Ты ведь не просто так вернулся, да? — спросила она тихо. — Со мной можно не притворяться, что всё в порядке. Я вижу, когда человек носит в себе бурю. Её слова обожгли его откровенностью. Он хотел всё рассказать. О грозе, о силе, о страхе, об Элиасе, о Майкле. Но слова застряли в горле. Как рассказать о бесконечности тому, чья вселенная умещается в границах сада? — Просто… было трудно, — выдохнул он. — На своём старом месте. Я запутался. — А здесь не запутаешься, — сказала она просто и положила свою руку поверх его. Её ладонь была шершавой, тёплой и невероятно реальной. — Здесь всё просто. Солнце встаёт, дождь идёт, растения растут. И люди… люди помогают друг другу. Если попросить. В её прикосновении не было ничего романтического. Была человеческая солидарность. И в этом была такая чистота, что у него на глаза навернулись слёзы. Он отвернулся. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — она убрала руку, и стало чуть холоднее. — Заходи завтра, поможешь мне шпалеру для огурцов ставить. У тебя, я вижу, руки на месте, хоть и смотришь на мир как инопланетянин. Она ушла, оставив его на скамейке с калейдоскопом чувств. Стыд за вторжение смешивался с благодарностью за её простоту, с вожделением к её человечности и с мучительным страхом. Страхом, что если она узнает, что он такое, то её прекрасный, простой мир рухнет. Или что он, не справившись, нанесёт ей вред, как Майклу. Но тяга к её свету была сильнее страха. На следующий день он пришёл помогать со шпалерой. Они работали молча, в слаженном ритме. Их руки иногда касались, передавая друг другу инструменты. Он ловил её взгляд, и в нём не было ни страха, ни благоговения. Было доверие. И интерес. К вечеру шпалера стояла ровно и крепко. Лиана оценила работу кивком. — Неплохо. Мог бы быть неплохим садовником. Если бы перестал витать в облаках. — Я стараюсь, — улыбнулся он. — Старайся тут, на земле, — она ткнула пальцем в почву. — Она всё прощает и всему учит. Главное — слушать. Форсайт смотрел на неё, на её лицо, оÑ