Œ, грозивший смыть посевы, радовалась первому огурцу, смеялась громко и заразительно, когда её кот гонялся за солнечным зайчиком. Её мир был ограничен, конкретен и прекрасен в своей завершённости. В нём не было места вечности, бесконечности или экзистенциальному ужасу. Были только циклы: посев, рост, урожай, увядание. И снова посев. Именно эта её цельность, это отсутствие внутренних трещин и пропастей, тянуло Форсайта, как магнитом. С ней он мог просто быть. Не богом, не чудовищем, не учеником алхимика. Просто соседом. Парнем, который плохо разбирается в сорняках. Однажды она пришла к ним на кухню попросить соли. Ева, увидев её, оживилась, как давно не оживала. Они пили чай с вареньем, и Лиана рассказывала забавные истории про своего деда и его вечную войну с кротами. Форсайт сидел и смотрел, как её лицо оживает в рассказе, как руки летают в воздухе, рисуя картины. Он чувствовал тепло, исходящее от неё, — не метафорическое, а самое настоящее, физическое тепло живого, незамутнённого существа. Оно согревало его изнутри, тая лёд, который сковал его после падения. Он начал замечать в ней детали, которые сводили его с ума своей совершенной человечностью. То, как она прикусывала нижнюю губу, когда что-то мастерила. Как напевала одну и ту же песню, забывая слова и заменяя их своими. Запах её кожи — смесь солнечного тепла, земли и простого мыла. В её присутствии его божественное зрение отключалось. Он не видел её ауры, её кармы, её места в великой схеме. Он видел только её. Лиану. Девушку с рыжими волосами и зелёными глазами, в джинсах, запачканных землёй. Но однажды его природа дала о себе знать. Они сидели на старой скамейке между двумя садами в сумерках. Лиана рассказывала о том, как в детстве боялась темноты в этом саду, и как дед посадил для неё у калитки белые лилии, которые «отпугивали тени». Она говорила, а он смотрел на её профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёки. И вдруг его сознание, против его воли, соскользнуло глубже. Он не хотел этого. Но это случилось. Он увидел не её душу, а… отзвук. Эмоциональный след. Он почувствовал лёгкий, давний шрам — страх семилетней девочки в темноте. Увидел яркое, тёплое пятно — любовь к деду. Уловил тонкую, едва зарождающуюся нить — любопытство и симпатию к нему, Форсайту. И ещё что-то. Глубоко спрятанную печаль, связанную с родителями, которые всегда были где-то далеко. Это длилось мгновение. Он тут же захлопнул внутренние шлюзы, охваченный паникой и стыдом. Это было вторжением. Воровством. Лиана замолчала и повернулась к нему. — Что такое? Ты такой бледный. — Ничего, — пробормотал он. — Просто… голова закружилась. Она пристально посмотрела на него. Её зелёные глаза сузились. — Ты ведь не просто так вернулся, да? — спросила она тихо. — Со мной можно не притворяться, что всё в порядке. Я вижу, когда человек носит в себе бурю. Её слова обожгли его откровенностью. Он хотел всё рассказать. О грозе, о силе, о страхе, об Элиасе, о Майкле. Но слова застряли в горле. Как рассказать о бесконечности тому, чья вселенная умещается в границах сада? — Просто… было трудно, — выдохнул он. — На своём старом месте. Я запутался. — А здесь не запутаешься, — сказала она просто и положила свою руку поверх его. Её ладонь была шершавой, тёплой и невероятно реальной. — Здесь всё просто. Солнце встаёт, дождь идёт, растения растут. И люди… люди помогают друг другу. Если попросить. В её прикосновении не было ничего романтического. Была человеческая солидарность. И в этом была такая чистота, что у него на глаза навернулись слёзы. Он отвернулся. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — она убрала руку, и стало чуть холоднее. — Заходи завтра, поможешь мне шпалеру для огурцов ставить. У тебя, я вижу, руки на месте, хоть и смотришь на мир как инопланетянин. Она ушла, оставив его на скамейке с калейдоскопом чувств. Стыд за вторжение смешивался с благодарностью за её простоту, с вожделением к её человечности и с мучительным страхом. Страхом, что если она узнает, что он такое, то её прекрасный, простой мир рухнет. Или что он, не справившись, нанесёт ей вред, как Майклу. Но тяга к её свету была сильнее страха. На следующий день он пришёл помогать со шпалерой. Они работали молча, в слаженном ритме. Их руки иногда касались, передавая друг другу инструменты. Он ловил её взгляд, и в нём не было ни страха, ни благоговения. Было доверие. И интерес. К вечеру шпалера стояла ровно и крепко. Лиана оценила работу кивком. — Неплохо. Мог бы быть неплохим садовником. Если бы перестал витать в облаках. — Я стараюсь, — улыбнулся он. — Старайся тут, на земле, — она ткнула пальцем в почву. — Она всё прощает и всему учит. Главное — слушать. Форсайт смотрел на неё, на её лицо, освещённое заходящим солнцем, и чувствовал, как в его собственном, разбитом и перепаханном внутреннем мире пробивается новый, хрупкий росток. Не сила. Не знание. Не божественное откровение. Просто надежда. Надежда на то, что даже такое существо, как он, может быть нужным здесь, на земле. Не как бог или чудовище, а как человек. Как парень, который неплохо ставит шпалеры для огурцов. И, возможно, как нечто большее. Для этой конкретной девушки с зелёными глазами и руками, пахнущими землёй и жизнью.