Ева вышла из школы, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она верила в его особенность, но мир называл это болезнью. Леон, узнав, мрачнел с каждым днем.
«Может, они правы? — говорил он ночами, глядя в потолок. — Может, нам нужен хороший врач? Невролог? Он же не может так дальше. Он станет изгоем».
«Он и так им стал, — шептала Ева. — Но не по своей вине. По вине системы, которая боится того, что не может понять».
Форсайт тем временем погружался глубже в свои паттерны. Цифры стали его тихими союзниками в шумном, враждебном мире. Он начал видеть их не только на часах или номерах, но и в самом течении времени. Урок длился 45 минут — 4+5=9, число завершения. Перемена — 15 минут — 1+5=6, число гармонии. Даже скучный монотонный голос миссис Элдридж распадался в его сознании на звуковые частоты, которые можно было представить в виде чисел, и эти числа складывались в уродливый, диссонирующий аккорд.
Однажды, сидя на задней парте, он от скудки начал рисовать на обложке тетради. Он нарисовал круг, разделил его на двенадцать секторов, и в каждый сектор вписал цифры от 1 до 12, но не по порядку, а в последовательности, которая ему виделась «правильной»: 3, 6, 9, 12, 2, 5, 8, 11, 1, 4, 7, 10. Получилась элегантная, сбалансированная структура. Он почувствовал мгновенное облегчение, как будто встроил кусочек хаоса мироздания в свою маленькую, упорядоченную схему.
Мальчик за соседней партой, здоровенный рыжий задира по имени Брэд, увидел рисунок. Он выхватил тетрадь.
— О, смотрите, чудак опять свои гороскопы рисует! — загремел он на весь класс.
Форсайт молча потянулся за тетрадью. Брэд отдернул руку.
— Дай-ка я угадаю, — скорчил гримасу Брэд. — Это план, как сбежать с планеты?
Класс засмеялся. Форсайт сидел неподвижно, но внутри него что-то сдвинулось. Он посмотрел на Брэда. Не со злобой, а с холодным, аналитическим интересом, будто рассматривал сложное и шумное явление. Он увидел не рыжего мальчишку, а клубок энергии: гнев (красный, угловатый), страх быть не принятым (сизый, дрожащий), глупую bravado (оранжевый, расплывчатый). И он увидел, как можно было бы перенастроить этот клубок, слегка подправив частоты… Мысль была такой же естественной, как мысль о том, чтобы переставить мебель в комнате.
Но он не стал. Вместо этого он просто сказал, глядя прямо в глаза Брэду своим спокойным, бездонным взглядом:
— Твоё сердце бьется с частотой 87 ударов в минуту. Сейчас. Потому что ты боишься, что твоя злость не скроет твоего стыда за то, что ты не решил третий пример на доске.
Слова повисли в воздухе. Брэд замер, его лицо побелело, а потом налилось густой краской. Смешки в классе стихли. Все смотрели то на Брэда, то на Форсайта. В тишине был слышен только гул улицы за окном.
— Ты… ты псих! — выдохнул Брэд, швырнув тетрадь на парту. Он больше не трогал Форсайта. Никто в классе не трогал. Теперь его боялись по-настоящему. Не странного тихоню, а того, кто мог видеть насквозь.
В тот вечер, у себя в комнате, Форсайт смотрел на свои ладони при свете настольной лампы. Линии на них казались ему не предсказанием судьбы, а схемой, картой возможностей. Он снова подумал о Брэде, о том, как легко было бы изменить частоту его сердца, просто представив другую цифру, другой ритм. Страх, который он увидел в глазах одноклассников, был зеркалом его собственного, еще неосознанного страха перед собой.
Он подошел к окну. На небе, прояснившемся после дождя, ярко сияли звезды. Он не знал их названий, но видел узоры, которые они составляли: Большая Медведица, Кассиопея… Они были гигантскими версиями его рисунков на асфальте. Подсказки становились больше. Мир говорил с ним на языке геометрии и чисел, а он был единственным, кто его понимал. И это понимание было одиноким, как та далекая, холодная звезда в самом центре нарисованного им на тетради круга.
Тишина в беседке
После истории с Брэдом в школе воцарилось хрупкое, неловкое перемирие. Форсайта не трогали, но и не приближались. Он стал призраком, бесшумно скользящим по коридорам, островком абсолютного спокойствия в бушующем море детских криков и звонков. Это одиночество, однако, не было для него мукой. Оно было необходимостью, как кокон для гусеницы.