Выбрать главу

Он остановился, закрыл глаза на секунду, нашел внутри себя точку покоя — «Исток» — и легчайшим, самым осторожным усилием, как настройщик рояля, представил звук тишины и сострадания, направленный в эпицентр конфликта.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мужчина, занесший руку для грустного жеста, вдруг замер. Его лицо потеряло свирепость, сменившись на растерянность. Он опустил руку, провел ладонью по лицу.
«Знаете… все в порядке, — пробормотал он, и его голос стал глуше. — Ничего страшного. Берегите себя».
Он развернулся и ушел быстрым шагом. Женщина, все еще дрожа, поехала дальше, часто оглядываясь.

Форсайт стоял, наблюдая. Это сработало. Чисто, точечно, без побочных эффектов. Не было всплеска силы, как с чашкой. Было точное, осознанное применение знания. Первая настоящая, успешная настройка реальности.

Он не чувствовал торжества. Он чувствовал огромную ответственность, давившую на него, как атмосферное давление. И странную, щемящую грусть. Он только что сыграл на струнах мироздания, чтобы утихомирить мелкую человеческую ссору. Абсурдность этого была одновременно и комичной, и трагичной.

Вернувшись домой, он заперся в своей комнате и открыл тетрадь. На чистой странице он аккуратно вывел: «Правило первое: Намерение должно быть чистым и точным, как луч лазера. Любая эмоциональная примесь искажает результат».
Потом добавил ниже, мелкими буквами: «Правило нулевое: Стоит ли настраивать реальность? Не является ли диссонанс частью общей гармонии?»

Он смотрел на этот вопрос, и ответа у него не было. Библиотека дала ему инструменты, но не дала морального компаса. Он начинал понимать механику, но цель все еще была скрыта от него. Зачем ему, части творца, дана эта сила в рамках человеческой жизни? Чтобы исправлять мелкие недоразумения? Или для чего-то большего, что еще предстоит узнать?

Он подошел к окну. Наступали сумерки. В небе зажигались звезды — те же самые, чей свет шел миллионы лет, те же самые, что были отражены в его рисунках и в древней книге. Они были следующей подсказкой. Самой большой из всех. Но чтобы прочесть ее, ему нужно было выбраться из пыльной библиотеки человеческих догадок и поднять голову. Высоко-высоко.

И он чувствовал, что время для этого приближается.

Гроза

Лето, когда Форсайту исполнилось восемнадцать, выдалось знойным и душным. Воздух был густым, как сироп, пропитанным запахом нагретого асфальта, пыльцы и назревающей бури. Внутреннее напряжение в нем росло вместе с атмосферным давлением. Библиотека исчерпала себя. Книги стали повторяться, раскрывая все те же истины разными словами, но не приближая его к главной тайне — зачем? Зачем все это?

Он бродил по городу, чувствуя себя призраком в мире плотных, непроницаемых форм. Люди казались ему сомнамбулами, их сознание ограниченным, как фонарик в бездонной пещере. Он мог бы стать для них светом, но боялся ослепить. Правила из его тетради умножались, превращаясь в сложный этический кодекс, который парализовал волю. Любое действие могло иметь непредсказуемые последствия. Любое бездействие казалось предательством своего предназначения, которое он все еще не понимал.

Его отношения с родителями превратились в ритуал вежливого отчуждения. Леон, окончательно смирившийся с «чудаковатостью» сына, видел в нем талантливого, но неустроенного юношу, который «перебесится и займется делом». Ева же смотрела на него все чаще с немым вопросом и тихим страхом. Случай с чашкой не был забыт. Между ними висела невысказанная правда, которая делала любое простое общение неестественным.

Именно в этот вечер, когда напряжение достигло точки кипения, небо на западе почернело, словно кто-то пролил гигантскую банку туши на горизонт. Первый удар грома прокатился ударом по грудной клетке. Воздух затрепетал. И в этом трепете Форсайт почувствовал зов. Не умом, а каждой фиброй своего существа. Это был тот же зов, что исходил от древней книги, от узоров на асфальте, от тишины в беседке, только в тысячу раз мощнее. Это был голос самой реальности, призывавшей его на собеседование.

Он вышел из дома, не обращая внимания на оклик матери. Шел, не чувствуя под ногами земли, ведомый как по нити. Город вокруг замирал, готовясь к удару стихии. Защелкивались окна, хлопали калитки. Он же шел навстречу буре.

Его ноги сами принесли его на Пустырь — заброшенную промышленную зону на окраине города. Там, среди ржавых каркасов цехов и битого кирпича, стояла одинокая водонапорная башня, древний, облезлый гигант. Без страха он начал карабкаться по наружной, полуразрушенной лестнице. Ветер, предвестник грозы, рвал на нем одежду, пытаясь сорвать вниз. Камни и старая краска осыпались под его руками. Он не смотрел вниз.