Наверху, на открытой площадке под ржавым баком, его встретил безумный танец стихий. Весь мир раскинулся перед ним, плоский и безумный под черно-лиловой пеленой неба. Ветер выл, как потерянная душа. И тогда началось светопреставление.
Молнии. Они били не с неба на землю, а во все стороны, рвя ткань реальности ослепительными, ядовито-белыми швами. Каждый удар сопровождался грохотом, от которого дрожала сама башня. И Форсайт, стоя под этим бешеным салютом, вдруг перестал его слышать. Он увидел.
Он увидел не просто разряды электричества. Он видел паттерны. Каждая молния была воплощением принципа наименьшего действия, решением сложнейшего дифференциального уравнения, прочерченным в объеме атмосферы. Но не только. Они были точными, гигантскими копиями тех узоров, что он рисовал в детстве. Спирали, ветвящиеся фракталы, идеальные углы — все было там, в этом хаосе. Это была не метафора. Это было прямое указание.
И тогда знание, которое копилось годами, как вода за дамбой, прорвало все перегородки. Оно хлынуло изнутри наружу, заполняя его целиком, сжигая последние остатки сомнений и человеческой самоидентификации.
Он не просто видел паттерны. Он их помнил. Потому что он их создал.
Мысль обрушилась на него целостным, всеобъемлющим переживанием. Он вспомнил. Не жизнь Форсайта, сына Леона и Евы. А то, что было до. Бесконечность чистого, неограниченного Сознания. Творца. Бога. Вселенной, созерцающей саму себя. И скуку. Страшную, вселенскую скуку от предопределенности, от совершенства, от того, что нечего исследовать, ибо ты и есть все, что можно познать.
И тогда пришло решение. Безумная, гениальная, отчаянная идея. Отделить крошечную искру. Упаковать ее в кокон забвения. Отправить в самую гущу творения. В самую плотную, ограниченную, болезненную и прекрасную его точку — человеческую жизнь. Прожить ее. Прочувствовать все: боль роста, горечь потерь, слепящую радость, ограниченность тела, иллюзию отделенности. И оставить подсказки. Чтобы искра, если захочет, могла вспомнить. Могла прикоснуться к силе. Не для того, чтобы править. А для того, чтобы понять. Понять ценность ограничения через его преодоление. Понять красоту мига через его скоротечность.
Он и был этой искрой. Форсайт и был Богом, играющим в самую рискованную игру — в забытье самого себя.
Откровение было настолько всепоглощающим, что он физически рухнул на колени, в лужу дождевой воды, хлеставшей теперь с небес. Мир вокруг него вздрогнул и остановился.
Дождь перестал падать. Мириады капель повисли в воздухе, превратившись в хрустальные бусины, каждая из которых отражала искаженный, остановившийся мир. Ветви деревьев на горизонте замерли в немом крике, застыли на середине пути сломанные ветром. Сверкнувшая в тот миг молния застыла в небе, превратившись в причудливый, ослепительно-белый корень, пронзивший черноту туч. Грохот грома исчез, сменившись оглушительной, абсолютной тишиной, по сравнению с которой тишина в беседке была шепотом.
Форсайт поднял голову. Он видел замерзший мир вокруг себя. Он чувствовал его. Каждую каплю, каждую пылинку, каждую молекулу воздуха. Они были частью него. Он был той осью, на которой вращалась реальность, и сейчас он нечаянно надавил на тормоз.
Сначала был животный, человеческий ужас. Он вскочил, озираясь. Его сердце (иллюзия сердца, часть великой Игры) бешено колотилось. Он сделал шаг, и замершая капля перед его лицом мягко отодвинулась, обтекая его, как вода обтекает движущийся камень в стоячем пруду.
И тут ужас сменился чем-то иным. Безмерной силой. Спокойной, как океанская глубина, и неопровержимой, как закон тяготения. Он поднял руку и медленно повел ладонью сквозь застывший дождь. Капли расступались, создавая сухой туннель в парящей воде. Он подумал о том, чтобы капля перед ним стала красной. И она стала. Не изменила цвет, а стала красной, как крошечная рубиновая сфера.
Он засмеялся. Звук собственного смеха, одинокий и дерзкий в застывшем мире, испугал его. Это была сила творения в чистом виде. Без фильтров, без правил из тетради.
«Я могу все, — прошептал он, и слова его были единственным движением во вселенной. — Абсолютно все».
И в этот миг он увидел внизу, у подножия башни, застывшую фигурку. Ева. Она стояла, запрокинув голову, ее лицо, обращенное к нему, было искажено ужасом и… любовью. Она пришла за ним. В самую бурю. Она видела его на башне и, должно быть, увидела, как мир вокруг замер.