Глава 8
На форсайтской бирже
Все вокруг Уинифрид Дарти стремились внести свой вклад, и она была глубоко убеждена, что ее патриотический долг – продолжать, насколько можно, жить как она привыкла. Ей вспомнилось, что во время Бурской войны дядя Тимоти накалывал на карту флажки, отмечая места последних сражений, и поняла, что она на подобное не способна. Необходимость прочитывать не только светскую хронику в газетax, но и все последние известия, пусть количество страниц и сократилось, сулила скуку. Да и к тому же все это можно было услышать по радио – а в заключение еще и музыку. Вот вчера передавали очень милые вариации Паганини и немножко Грига.
Она стояла у окна гостиной и смотрела на улицу. Странно! Если не знать, то и не догадаешься, что идет война, – ну просто ничто на это не указывает. Разве что кресты на окнах, но здесь они такие аккуратные, что скоро их перестаешь замечать. В прошлое воскресенье преподобный Пауэлл (теперь Уинифрид иногда любила послушать проповедь) уподобил их знакам, которые рисовали на дверях израильтяне, преграждая вход Ангелу Смерти. Мысль, чем-то утешительная.
У себя в доме Уинифрид приняла необходимые меры и немножко гордилась, что сделала все со вкусом, так что ничего в глаза не бросалось. Конечно, шторы для затемнения. И они совсем незаметны, исключая ту, что занавешивает полукруглое окно над входной дверью. Вот эта гармонию нарушала, но что поделать? Подвалы переоборудованы так, что прислуга получила свое бомбоубежище в заднем, а переднее предназначалось для Уинифрид. Она вспомнила совет брата в дни Всеобщей забастовки и запасла много непортящихся продуктов. В стенном шкафу на каждом этаже стоял ножной насос и… Ах да! Во всех ваннах на высоте четырех дюймов проведена черта – напоминание, что воду надо экономить. Идею она заимствовала у Флер, которая снабдила такой чертой все ванны в доме на Саут-сквер. Майкл прозвал их «ватерлиниями».
Снизу донесся звук знакомых шагов, правда менее энергичный, чем обычно, и, взглянув на тротуар, она узрела макушку Сентджона Хэймена. Чудесно! Не придется пить чай одной, и Сентджон расскажет ей о спектакле, на который обещал взять ее завтра. Как будто смешной, но она даже название запамятовала.
Миллер проводила Сентджона в гостиную, и Уинифрид сразу заметила, что он чем-то расстроен. Она отослала горничную на кухню за печеньем.
– Сентджон, – сказала Уинифрид, подставляя ему щеку для поцелуя и думая, что вид у него очень мрачный. – Как мило, что ты заглянул, дорогой! Как поживаешь?
– Прекрасно, тетя. Пожалуй, прекрасно. Вы давно не слышали хороших анекдотов?
Уинифрид растерялась. За всю ее долгую жизнь никто не задавал ей такого вопроса – даже Сентджон. Впрочем, Сентджон всегда говорил что-то неожиданное. Тут она сообразила, что действительно недавно ей рассказали анекдот, и, наверное, хороший, потому что она смеялась. Может быть, это его немножко развеселит.
– Знаешь, слышала. От Джека. Дай вспомнить… – Уинифрид постучала по подбородку, припоминая. – Ах да!
Она невольно засмеялась остроумному завершению и начала рассказывать, отбивая такт пальцем.
– На Пиккадилли один прохожий остановил другого и спрашивает: «Не могли бы вы сказать, на какой стороне военное министерство?» А тот отвечает…
– «Надеюсь, на нашей».
– О!
– Извините, тетя. Он с большой бородой.
– Джек сказал, что только накануне ему рассказал тот, с кем он дежурил.
Сентджон промолчал и только утомленно приподнял бровь. Горничная внесла поднос с чаем. Уинифрид собралась, едва горничная выйдет, выяснить, почему ее молодой гость в таком скверном настроении, но тут в дверь снова позвонили. Горничная пошла открыть и вернулась с сестрами Кардиган, которые вошли слегка отдуваясь – первой Сисили, второй Селия. На седьмом и восьмом месяце беременности соответственно, лестница была для них крутовата.
– Чай! – воскликнула Селия, словно зайдя в угловое кафе. – Замечательно! Умираю, пить хочу.
Она осторожно опустилась в инкрустированное кресло с высоким сиденьем и поставила сумочку на пол.
– Ты захватила самое удобное кресло, – пожаловалась Сисили. – Все остальные ужасно низкие.
– Но ты ведь ниже меня. Подложи подушку.
Уинифрид спросила себя, нет ли в воздухе чего-то такого. В скверном настроении был не только Сентджон. Она попросила, чтобы он принес подушку кузине. Сисили положила ее на другое кресло и села. Наконец все расселись, но словно бы не собирались начать разговор.
Миллер принесла еще чашки и чайник с кипятком. Когда она вышла, Уинифрид начала разливать чай.
– Ну, как там военное производство? – наконец спросил Сентджон.