– Ну… – произнесла Флер, по-птичьи наклонив голову и все так же глядя на него. – Теперь, когда я свыклась с формой, мне кажется, я вас узнала бы сразу где угодно. Неужели и правда прошло двадцать лет?
– Глядя на вас, Флер, кажется, что не прошло и двадцати месяцев.
Фрэнсис был способен думать только о том, что она прекрасна по-прежнему, будто тоже написанная великим художником. Не отводя от нее глаз, он добавил вполголоса:
– Вы нисколько не изменились.
– Ах, эта южная галантность! Я давно уже дряхлая старушка, а Майкл – вообще Мафусаил.
– Он все еще занимается политикой?
– За свои грехи. И с задней скамьи допекает правительство за их грехи.
– А-а!
На несколько секунд наступило молчание. Оба продолжали рассматривать друг друга, но с разной степенью тщательности. Откинув голову и чуть наклонив ее (Флер помнила эту его манеру), американец вновь оглядел комнату с тем же восхищением, с каким созерцал лицо Флер. А она все еще разглядывала его, полуопустив на глаза белые веки.
– Как глупо! – сказал он. – Я ожидал увидеть вашу серебряно-золотую комнату. Но эта даже еще красивей.
– Благодарю вас. Майкл говорит, что она в раннеэсхиловском стиле, но ваше определение нравится мне больше.
– Картины обворожительны. Но вы не опасаетесь за них?
– Вы о бомбежках? Одно время наш район был приманкой пикирующих бомбардировщиков, так что опасность, пожалуй, была. Мой отец пришел бы в ужас, что я их никуда не убрала. Сейчас ведь вся Национальная галерея укрыта в какой-то уэльской пещере – и все, что он им завещал. Но ко всему привыкаешь и перестаешь ужасаться.
Она вздохнула, и американец в первый раз заметил темные пятнышки у внутренних уголков ее глаз.
– Нас теперь угощают крылатыми бомбами – сперва «Фау-один», а потом и «два». Вы про них слышали?
– Ракеты. Как же, слышал. Надеюсь, вам тут ничего не грозит. Я обратил внимание на ту сторону площади.
Флер прижала палец ко лбу.
– Надо подержаться за дерево. Стекла периодически вылетают, и в начале войны нам крышу пробил осколок. Майкл пользуется им как пресс-папье.
Американец мягко засмеялся.
– Какая это нервная нагрузка для вас… для всех.
– Первое время. Но четыре года меняют взгляд на вещи. Мой, во всяком случае, изменился.
На мгновение ее лицо стало жестким, и Фрэнсису почудилось, что он видит, как тайная мысль – какая-то внутренняя решимость, на мгновение вырвавшись из-под контроля, – оказалась возле самой поверхности. Потом он увидел, как странная легкая улыбка смягчила ее черты.
– В конце концов перестаешь реагировать на последствия.
– По-моему, естественный защитный механизм.
– Пожалуй. – Флер опустила ресницы. – Если помните, когда мы в последний раз виделись, вы вели сражение с собственным «защитным механизмом», решив не умирать от пневмонии.
– Этим решением я обязан вам. Я никогда не забуду вашей доброты во время…
– Во время «этой глупости»?
Так сам американец определил то, что предшествовало пневмонии и, почти наверное, стало ее причиной, – его злополучное увлечение Марджори Феррар, бывшей подругой Флер, на которую она подала в суд за то, что та назвала ее «выскочкой» и «охотницей на львов» в ее собственной гостиной. Флер сознательно воскресила его слова – гость напомнил ей о той давней, но не изгладившейся из памяти обиде.
– Да, – ответил Фрэнсис с обезоруживающей откровенностью, какой она не ожидала. – Я был дураком. И в долгу у вас, Флер. Вы меня спасли.
– Как вижу, для небес, – ответила Флер, уходя от прошлого, которое сама же разбудила. Ее глаза теперь были устремлены только в будущее. Об этом позаботились война и тайная решимость, помогавшая вынести войну. – Я не знала, что вы военный летчик. И так высоко летаете, – добавила она, погладив пальцем нашивку на его рукаве. – Полковник, я не ошиблась?
– Точнее, «под», – ответил он, поглядев на нашивку, и в его откровенном тоне послышалась растерянность, вызванная чем-то своим.
– Поздравляю! Расскажите, что и как.
– Рассказывать нечего. В прошлый раз я все-таки успел налетать шесть месяцев, а потому теперь у меня была фора. Вот, собственно, и все. А сейчас они дали мне работу на земле.
– Я уверена, вы скромничаете. Когда вы поступили в ВВС?
– Пять лет назад.
– Как прекрасно! Сразу после объявления войны.
– Собственно, сразу после смерти моей сестры.