И в гостиной, где Фрэнсис предсказал, что двое его молодых собеседников начнут отплясывать джигу, едва получат по искусственной ноге, он продолжал собирать по кусочкам общую картину.
Он еще в самом начале понял, что между Флер и его зятем что-то было. Тогда, в первый раз, он не пробыл в биметаллической гостиной и двух минут, как угадал, что они не просто троюродные брат и сестра, во всяком случае, если не теперь, то в прошлом. И он знал, что, так сказать, помехой была мать Джона. Что тогда сказала о ней Флер?
«Надеюсь, к вашей сестре она ревновать не будет!»
Вот-вот! Он вспомнил ее тон, жесткое выражение, которое появилось при этих словах на ее лице. И Фрэнсис пришел к еще одному выводу: что бы ни связывало Джона и Флер перед тем, как он женился, а она вышла замуж, оно не исчезло, когда Джон в двадцать шестом году вернулся в Англию. Это он знал твердо – и не потому, что его сестра или Джон хоть раз намекнули на подобное, но именно потому, что оба они хранили молчание. После того как Энн осенью того года объявила о своей беременности и они поселились в Грин-Хилле, он больше не слышал имени Флер ни от нее, ни от него.
С точки зрения Фрэнсиса, не требовалось быть специалистом по ракетам, чтобы верно оценить нынешнюю ситуацию в свете первых двух. По двум известным величинам он вычислил третью, неизвестную. А когда вычислил… Даже во львином рву он ничего не сказал бы. Он был обязан сделать для Флер хотя бы столько.
Притаившись у двери своего кабинета, ожидая, что Фрэнсис «выдаст ее с головой», Флер услышала, как он сказал, что в Грин-Хилл не позвонили раньше по его вине. Все были так заняты Джоном, что ни для чего другого нельзя было выбрать и минуты. Ну и, пожалуй, так вышло к лучшему – теперь Джону легче и им не пришлось напрасно переживать.
Фрэнсис проводил их до входной двери, где они снова заговорили, – но Флер уже не расслышала слов, – а затем он прошел с ними до машины Холли и наконец вернулся в дом за шинелью и фуражкой.
Когда Фрэнсис вышел во внутренний двор, Флер последовала за ним, чувствуя, что должна ему что-то сказать. Хотя бы простое «спасибо».
– Фрэнсис…
Он был уже у двери, когда она его окликнула. На ее голос он обернулся, и по его лицу она поняла, что ему известно все.
– Не тревожьтесь, Флер, – мягко сказал он, надевая фуражку и, по обыкновению, откидывая голову чуть набок. – Я ведь сказал: это пока подождет.
Джона увезли днем. Фрэнсис, как по волшебству, раздобыл машину «скорой помощи» с врачом и оборудованную для подобных случаев. Флер смотрела, как носилки с Джоном бережно вдвинули вовнутрь. Под крышей Робин-Хилла он провел восемнадцать часов, а теперь она смотрела, как его увозят… В Ист-Гринстед, объяснили ей, где лечат ожоги. Смотрела и ни на секунду не забывала, что за все эти часы он ни разу не осознал, где находится, не осознал ее присутствия. Перед тем как дверцы кузова закрылись, она в последний раз увидела пряди светлых волос между бинтами.
Флер закрыла дверь кабинета, чтобы не слышать веселого шума чаепития в гостиной. Майклу она все-таки позвонила, но поговорила только с Тимс. «Сэр Майкл уехал в парламент, миледи». Она попросила передать, что вернется домой еще до ужина. А потом почти не притронулась к обеду, который ей подали на подносе. Когда поднос унесли, она отыскала в ящике пачку сигарет и закурила, не затягиваясь. Испытывая непривычную усталость, она откинулась на спинку кресла и сразу же уснула.
Теперь настал черед Флер увидеть сон. И, как сон Иосифа, он разделился на две части. Сначала она словно увидела перед собой отца, здесь, в кабинете, – сухопарого, подтянутого и седого, как когда-то. Она ему улыбнулась, а он в ответ нахмурился. «Скверное дело, детка, – услышала она его голос. – Не допусти, чтобы они сделали тебе больно».
Предостерегал ли он ее только против членов другой ветви их семьи или вообще против немцев, она не поняла, и сразу фигура ее отца растаяла. Первая часть сна сменилась второй.
Она как будто вновь оказалась в Мейплдерхеме в ту последнюю страшную ночь, когда она поняла, что окончательно потеряла Джона. Она словно расхаживала по галерее отца, рассеянно затягивалась сигаретой, старалась сосредоточиться на картинах, старалась почувствовать… – и ничего! А потом почувствовала, что перестает гоняться за призраком, что возвращает пойманную тень той сущности, которая от нее ускользнула. Увидела, что бросает на три четверти докуренную сигарету в корзинку для бумаг у бюро и уходит из галереи.