Однако дверь эта была распахнута, и Кэт потянула ее на себя, потому что она загораживала почти все окно и не позволяла прочесть фамилию на стене. Она увидела прямоугольничек голубой краски, чуть поярче и посвежее размытых пестрин на стенах лестницы, – явный признак, что нынешний жилец водворился сюда совсем недавно. На прямоугольничке служитель колледжа с помощью трафарета начертал: «ПРОФ. Э.Л. БОЙД». А на самой обитой зеленой бязью двери Кэт увидела карточку, вставленную в латунную рамку. Только «Бойд» тем же угловатым торопливым почерком и черта снизу. То же перо вдавилось в карточку на черте. За тесным тамбуром с полками справа и слева внутренняя дверь была тоже полуоткрыта, но не настолько, чтобы заглянуть внутрь. Кэт постучала со спокойствием второкурсницы, которая уже закалилась в индивидуальных занятиях с несколькими преподавателями и была готова ко всем дальнейшим. Она выждала. Ответом была тишина, и она постучала еще раз. С тем же успехом. Взглянув на свои часики, она убедилась в том, в чем не сомневалась: она пришла точно в назначенный час, опоздал преподаватель.
На лестнице послышались шаги, и Кэт поглядела в пролет, ожидая увидеть американского профессора. Но вверх по ступенькам мчался совсем молодой человек, явный студент. Не Бэгали ли? Увидев ее на площадке, он как будто не удивился. Собственно, он даже толком не посмотрел на нее, а сразу нырнул в чуланчик и закрыл за собой дверь. Она услышала, как открылась внутренняя дверь, и несколько секунд спустя до нее донеслись приглушенные звуки, каких следовало ожидать.
Кэт, не желая услышать, как будет спущена вода, вошла в обшитый темными панелями кабинет профессора.
Никогда еще она не видела такого количества книг не на полках. Они грудами валялись у ящиков с выдранными крышками, словно из каждого необходимо было без промедления извлечь важнейший том, упакованный на самом дне. Открытые ящики, казалось, покачивались на других, еще не открытых. И вообще далеко не все были ящиками, но картонками с названиями разных неслыханных напитков. Три картонки, громоздившиеся у стола, некогда содержали один и тот же – «Ветхий Адам – лучшее кукурузное виски Кентукки». Это было единственное знакомое ей название, так как во время войны полковник Уилмот прилежал этому виски. Она вспомнила, какое поднялось волнение, когда он привез вот такую картонку к ним на Саут-сквер, объясняя, что выписал себе запасец. Ее отец высказал опасение, что такой подарок заметно уменьшит этот запас, и спросил, сколько, собственно, ящиков он получил, полковник Уилмот ответил «на первое время достаточно», и ее родители засмеялись. Ей тогда рассказала про это Тимс, но она тогда не поняла, что тут было смешного.
Кэт поиграла с мыслью, что напечатанное название и выразительные рисунки бутылок на этих трех ящиках точно соответствуют их содержимому, тем более что они, как она заметила теперь, стояли в стороне от остальных. В конце-то концов, вполне понятное пристрастие для человека, который сумел набрать десять тысяч слов для чувственности terra nova [78] Донна. «Хмель лучше Мильтона бы мог…» [79] – припомнилась ей чья-то строка. Она села в кресло у письменного стола, на котором тоже валялись груды книг и бумаг, и постаралась выбросить из головы все посторонние мысли, чтобы за остающиеся несколько минут до появления ее нового наставника сосредоточиться исключительно на поэтах-метафизиках.
Число нескольких минут неуклонно возрастало – и достигло двадцати пяти, когда она поглядела на часики в третий раз. Кэт даже усомнилась, не спутала ли она день или час, порылась в сумочке и перечитала записку. Нет, ни даты ни часа она не спутала. В отличие, видимо, от профессора. Оставалось только сидеть тут и ждать.
За двадцать минут до истечения часа Кэт, которую окружающая тишина заметно убаюкала, внезапно очнулась, услышав шум, доносившийся от подножия лестницы. В первый момент ее уши восприняли его как нечто единое, но затем, подобно Юлию Цезарю, она установила, что шум этот, как Галлия, разделялся на три части, и принялась их анализировать. Первый звук, казалось, был порожден падением человека крупного сложения, который споткнулся стальным носком ботинка, и, возможно, одетого в пальто, поскольку нечто захлопало наподобие встряхиваемого одеяла и приглушило удар. Второй звук, хоть и неуместный, поддавался расшифровке сразу: произвести его могли только яблоки и апельсины, высыпавшиеся из сумки и запрыгавшие по ступенькам. Перед умственным взором Кэт тут же возник (несомненно, навеянный метафизиками) образ средневекового алхимика, неуклюже экспериментирующего с левитацией – идея, которую отнюдь не рассеял третий звук: громкое ругательство, произнесенное тоном, который указывал на привычку к таковым, и с неумолимостью богов, упомянутых всуе. Вместе все это было слегка комично.