Следующим ударом он достиг последнего столбика, даже миновал его, а потом уж сказал:
– Да ничего хорошего. Старик прав, только никто ему не верит. Министры думают, что он опять кричит: «Волки, волки!»
Майкл вздохнул. Все же легче, когда такой же, как ты, обычный член парламента скажет то, что думаешь сам, и дома, совсем не «в служебной обстановке». На неделе они слушали по радио обращение Черчилля к Соединенным Штатам.
«Леди и джентльмены, сейчас время отдыха, – начал он с той иронией, которую и не заметишь, словно уклон лужайки. – Как проводили мы его двадцать пять лет назад? В эти самые дни передовые отряды немцев ворвались в Бельгию и двинулись к Парижу, сметая бельгийцев на своем пути».
Вот старая лисица!..
В тишине, которая, по мнению Черчилля, сковала сейчас Европу, Майкл сделал последний ход – и, вздымая фонтаны пунцовых лепестков, шар его отлетел на восемь футов в сторону.
– Да, не повезло! – сказал добрый Юстэйс. – Кстати, старик, ты часом не в запасе?
Неожиданно наткнувшись на представителя «той семьи», Кэт признала поневоле, что брат ее не ошибся – лицо у мальчика было грязное, а колени… Однако такие мелочи никак не мешали ему быть принцем. Авторитетнейшие источники (скажем, «Грозовой перевал») именно это и подчеркивают: найденыши не знают, кто они, и живут у очень бедных людей.
Мальчик лежал на животе, махал ногами и глядел вниз с деревянных мостков, которые, как и речка, размерами не отличались. Какой он одинокий!
Кэт ни за что не нарушила бы материнского запрета, но постаралась выполнить его буквальней буквального. Луг огорожен, туда она не ходит, незнакомец – здесь, на мостках, значит – с ним можно говорить. Искренне веря, что ничего она не нарушает, а выполнить должна особенно важное, с младенчества вбитое правило приветливости, она спокойно подошла к незнакомцу и поздоровалась с ним.
Он вскочил, поднимая тучу желтой пыли, весь подобрался и крикнул:
– Я ничего не делал!
– Конечно, конечно, – утешила его Кэт.
– Я на колюшек смотрю.
И он сунул руки в карманы штанов, подвязанных бечевкой где-то под мышками, а снизу, у колен – закатанных. Глядел он дерзко.
Колюшку она вроде бы знала, это рыбка, ее ловит Кит – и приветливо кивнула.
– Как тебя зовут? – спросила она. – Я – Кэтрин.
– А я Питер!
«Флопси, Мопси, Хвостик и Питер, – подумала она. – Вот хорошо!» И ей захотелось узнать, как им живется в новой норке.
– Наверное, ты скучаешь по дому?
Он посмотрел на нее с недоверием, но искренность, чистая, как ее кожа, подкупила его.
– Я? Да нет. Тут просто здорово.
– А как вы обычно проводите лето?
– На хмелю.
Ей показалось, что она недослышала, но вспомнила, что не очень образованные люди путают предлоги и замечать это невежливо. Бабушка Эм, к примеру, не поправляла ее раньше, а тетя Динни сказала, что в бабушкиной школе лучше было спутать предлог, чем заметить это за другим. Словом, Кэт подумала, что он хотел сказать «во хмелю», и необычайно удивилась. Она слышала, что летом ездят в горы или к морю, гуляют, купаются, но пить!..
– Где же? – спросила она, надеясь, что это спросить можно.
– Да в Кенте.
Тут он зашмыгал носом. К счастью, платка у него в помине не было, а Кэт не могла отвести глаз от его верхней губы.
– Кое-что зашибаем! – прибавил он.
Они еще и бьют непонятно что… Как интересно проводят лето некоторые люди!
– А много там народу? – осторожно осведомилась она.
– Да мы вот с малявкой!
С маленьким? Разве ему уже можно… все это?
Нет, только подумать – пьет и что-то бьет! Однако новый знакомец укоризненно покачал головой.
– Мы его в плетушку сажаем, – пояснил он и, заметив, как она удивилась, прибавил: – Ничего, он тихо сидит.
Тихо сидит в клетушке, в клетке! Она просто слов не находила. Вот это лето так лето…
Мальчик и девочка молча смотрели на воду, вразнобой махая ногами. Им было вместе хорошо.
– Отец с нами ездил, – сказал наконец мальчик. – А теперь он в армии.
И опять шмыгнул носом. Кэт ждала, что он еще скажет, но он провел по глазам грязной рукой, а уж потом произнес:
– Может, скоро вернется…
– Непременно! – вежливо заверила Кэт, понимая, как старается он не заплакать. Потом отыскала в кармане платок, протянула ему, он высморкался и отдал платок ей – так неожиданно, так доверчиво, что при всей своей чистоплотности она приняла свой дар, повинуясь тем же чувствам, из-за которых вообще заговорила; как-никак, а другу она помогла, он просморкался.