В поместье, в саду, был уголок, который называли убежищем, потому что его надежно укрывали густые заросли тиса. Когда дул легкий ветер, там пили чай (совсем без ветра его пили на террасе, а при сильном ветре этот поистине переходящий праздник справляли в гостиной, перед камином, где лежала тигровая шкура).
Солнце пригревало, пчелы сновали и жужжали во вьющихся розах, а Флер и Динни решали вместе, какие цвета должны быть в детской. Согласившись на том, что голубое не слишком холодного оттенка успокаивает глаз, они увидели Кэт, которая прибежала к ним, чтобы не пропустить ничего из тетиных рассказов и поделиться новостями.
– Здравствуй, милая, – сказала ей Динни. – Садись сюда, ко мне. Я тебя толком и не видела.
Кэт пошла было к ней, но услышала голос матери:
– Руки! Ты руки мыла?
Ей так хотелось побыть с Динни, посидеть с ней за чаем, что она, ни мгновения не подумав, сделала невозможное – кивнула, солгала.
– Хорошо, – сказала Флер. – Тогда передай тарелку тете Динни.
Блоур внес самовар, семейное сокровище, которое неведомо как приобрел покойный предок, дослужившийся до адмирала.
Потом явились Майкл и Юстэйс, довольный своей победой. За ними шел Кит.
Майкл придвинул себе кресло и спросил:
– Где мама?
– Не знаю, – ответила Флер. – Недавно охотилась на слепней у клумбы с цинниями.
– Ее разглядеть легко, – сказала Динни. – У нее попугай на плече.
– Кит, – сказала Флер, – сходи за бабушкой.
Кит не двинулся с места, Флер услышала резкий крик и, взглянув в сторону сына, увидела свекровь. Вдова девятого баронета шествовала величаво и плавно; на плече у нее, словно бант, красовался какаду.
– Вся семья в сборе, – сказал Майкл и придвинул ей кресло.
– С этими слепнями одно мучение, – сказала она. – Плодятся и плодятся. Босуэлл никак их не урезонит. Без Джонсона ему не управиться.
– А не наоборот?
– Раньше у нас был Хогг, его ровесник, но твой отец не мог успокоиться, пока не отыскал Джонсона [48] . А теперь он совсем одряхлел, никуда не годится! Сиди тихо, Полл. Сейчас дам печенья.
– Я всегда понимала Барта, – сказала Флер. – Действительно, Хогг и Босуэлл – ну что их связывает? Нет, не годится!
– А теперь не годится Босуэлл, – сказал Майкл. – Все идет по кругу.
– А у ваших пришельцев нет кого-нибудь такого? – спросила Динни. – Они были бы рады принести хоть какую-то пользу.
– Есть один мальчик, не очень большой, как наша Кэт. Вряд ли он годится. Да и что толку? Они отгорожены. Блоур, какой это чай?
– Китайский, миледи.
– Очень неприятный привкус. Скажите Огастину, пусть заварит индийского, в фарфоровом чайничке.
Дворецкий удалился.
– И Блоур совсем старый, – сказала вдова. – Это хорошо.
– Отгорожены? – спросила Динни, возвращаясь к прерванной теме.
– Я запретила туда ходить, – объяснила Флер. – Вроде бы жестоко, но очень уж не хочется, чтобы дети подхватили заразу. Да, вывозить из Лондона, придумали хорошо, а вот каждый отдельный случай… Сиди спокойно, Кэт.
Угощая печеньем своего какаду, вдова сказала:
– Не пойму, как они держатся!
– Кто, дети?
– Правительство. Разве эти люди не голосуют?
– Еще как! – ответил ей Юстэйс. Только без пользы для себя. А потом, безопасней всего сунуть голову в песок. Правда, Майкл?
– Видимо, правда. У бедных мир делится надвое, вот «мы», а вот – «они», то есть мы с вами. Что тут поделаешь? Перси Эберкромби просто клянется, что там, у него, они зашиваются на зиму, одежду зашивают.
– Средневековье какое-то!
– Если ничего не меняется, Майкл, как же все идет по кругу?
– Молодец, Флер! Ну-ка, Майкл, ответь, вопрос трудный. А вот и Блоур, несет нам индийский чай.
Глава 3
Наследие Форсайтов
Если задать любому Форсайту пресловутый вопрос: «Сколько стоит искусство?», – он непременно и нетерпеливо ответит: «Столько, сколько дадут, о чем тут спрашивать?» Все они твердо верили, что картиной или скульптурой нельзя любоваться, а уж тем более владеть, пока не установлена ее цена. Собственно, для них вопрос был в том, сколько потянет искусство.
Думетриус в свое время использовал этот их принцип несчетное множество раз, особенно – с облюбованным представителем рода, покойным Сомсом, и часто говаривал:
– Уж он-то знал, почем картина!
Прошлой зимой он умер, предупредив напоследок, что экспрессионисты могут и не подняться в цене, чего прежде не изрекал. Теперь галереей владел Думетриус-младший, который перебрался с Суффолк-стрит на Берлингтон-Гарденз и весь этот год готовил испанский вернисаж, чтобы по всей форме открыть новое помещение. О Форсайтах он слышал буквально с колыбели, имя это произносили почтительно и тихо (несмотря на дефекты дикции), и оно стало для него семейным преданием.