Еще две картины Эль Греко, «Воскресение» и «Увенчание Пречистой Девы», висели рядом на противоположной стене. Удлиненные фигуры тянулись к небу, к разноцветным облакам.
Майкл с матерью подошли поглядеть на них, не замечая Флер и Баррантеса.
– Какие линии! – сказала Вдова, поднося к глазам лорнет. – И ноги красивые.
– Да, тела у них небесные, – согласился Майкл. – А глаза!..
Баррантес, не видя Флер, глядевшую на него, услышал и обернулся. Флер отступила за спины пожилых американок, чтобы он ее и теперь не видел. Сперва она решила, что он подойдет к Майклу, узнает его, – но нет, он обвел взором зал. Кого же он ищет, не ее ли?
Полюбовавшись еще немного, Майкл и Вдова двинулись дальше, явно предполагая, что и она ушла вперед.
Аргентинец, не найдя ее в зале, снова обернулся к картине и увидел, что между ним и картиной стоит Флер.
Глаза его засветились веселым удивлением, и, не сверяясь с Эль Греко, он прижал ладонь к груди точно так же, как Неизвестный, признавая ее победу. Ей это очень понравилось, хотя и показалось нескромным. Почему она теперь повела себя с ним иначе? Что-то в нем – может быть, улыбка, выражение лица – стало честнее, лучше, не таким кошачьим. И появился он в хорошую минуту. Если сейчас ему вздумается ухаживать за ней – что ж, она позволит.
– Опять вы меня опередили, – улыбнулась она. – Мы должны были увидеться только к субботе.
– Это великая награда!
Секунду-другую оба молчали, снова почувствовав отчуждение. Мимо прошли величественные американки и произнесли: «Боже мой!» – в тот самый миг, когда они, не сговариваясь, повернулись к следующему залу.
– Я видел картину вашего отца, леди Монт… – начал Баррантес.
Флер в полупритворном ужасе подняла руку.
– Ой, только не про Гойю! – воскликнула она. – И без титула! При моей свекрови я чувствую, что «леди Монт» – она, а не я. Вы не могли бы называть меня по имени?
– Очень буду рад, – просто ответил он.
Незаметно, исподтишка, она взглянула на него тем самым взглядом, который два предыдущих поколения Форсайтов назвали бы старомодным. Кто его знает, чему он рад, кроме своих игр и того, как умело он в них играет?
– Александр, – спросила она первое, что пришло ей в голову, – вы мне еще не сказали, как вы познакомились с моей матерью.
– Что же… Флер, – подхватил он, – разве она вам не говорила?
Фехтовать он умел. Флер улыбнулась и напала снова.
– Нет, не говорила. Да я и не спрашивала. А теперь захотелось узнать. Она думает, что вы финансист или что-то такое, но этого просто не может быть.
– Почему? Чем я не похож на банкира?
– Не похожи, и все.
– Неужели?
– Ни малейшего сходства.
– Подумать только! Тем хуже для меня.
– Да, да. – Флер отказалась от иронии, она и так сумеет разделаться с ним. – И не надейтесь.
Баррантес словно бы обдумывал свои упущения и недостатки.
– Разве очень хитрый человек не может притвориться? – спросил он.
– Хитрый человек, – ответила Флер, – заметит, что здесь у нас хитрость ни к чему. Во всяком случае, денег ею не наживешь. Понимаете, мы любим, чтобы иностранцы не притворялись. Иначе нам не сохранить главного нашего свойства.
– А что это?
– Лицемерие, что же еще?
Он посмеялся и спросил:
– Как мне выглядеть, Флер? Как лучше всего использовать мою внешность? Скажите, я сразу исправлюсь.
Искренне наслаждаясь этой веселой перепалкой, она поняла, что сегодня почему-то аргентинец нравится ей гораздо больше. В чем тут дело? Он изменился или оба, он и она?
– Ну, хотя бы… вы кажетесь… ох, не смотрите вы так, я ничего хорошего не скажу!
Смотрел он очень спокойно, в сущности – безупречно, разве что промелькнула какая-то искорка.
– Я и не сомневался. Итак, я похож?..
– Ну, что же – на светского человека.
– Да? Значит, светский человек не может быть дельцом?
– Может, но профессиональным.
– А! – засмеялся он. – Боюсь, это у меня от отца.
– Он был финансист?
– Нет. Но, все говорят, человек светский. Деньги ему были нужны только для одного.
– Для чего же?
– Для удовольствий.
Прежде, чем она подумала, как поприличней или хотя бы поосторожней спросить, что же из этого товара он успел приобрести в Лондоне, Баррантес переменил тему.
– Посмотрите, Флер! – воскликнул он. – Вон там, перед «Магдалиной»!.. Там женщина…
Флер повернулась, но не сразу поняла, что он имеет в виду. Несколько человек, в том числе – две величественные американки, стояли между ними и картиной, на которой, по всей видимости, изображался тот миг, когда Христос сказал: «Не тронь Меня», причем Магдалина была выписана тщательно, а Христос – только намечен. Баррантес был выше, чем Флер, и разглядел лучше.