При этом потоке слов сдержанность Майкла окончательно рухнула. Нет, что за фигляр! Сейчас не время для самодовольной речи, им нужны простые факты!
– Она вне опасности?
– Ребенок в очень тяжелом состоянии, – но, по-моему, мы можем спокойно сказать, что худшее позади.
– Слава Богу!
– И вашей рассудительности, сэр. Можете считать, что вы, по всей вероятности, спасли жизнь вашей дочери.
– Я бы хотела остаться здесь, – сказала Флер, и это были первые ее слова, словно она вернулась откуда-то, из дальних мест.
– Разумеется. Для вас найдется комната, если пожелаете.
Врач попрощался с ними и ушел, с таким же невероятным тщанием открыв и закрыв за собою дверь.
Через несколько минут и Майкл оставил Флер в этой голой комнатенке. Они все обговорили: Флер пробудет в клинике, пока Кэт не позволят перевезти домой; он пришлет горничную со всем необходимым. Все было очень деловито и сдержанно, пока он не подошел поцеловать ее на прощание, и, за секунду до того, как их губы встретились, на ее лице внезапно проступили ее чувства. В этот миг, до того как Майкл закрыл глаза, ему показалось, что он видит в глазах Флер отчаянную мольбу о прощении. Потом, когда после простого поцелуя он опять отодвинулся от жены, ее лицо было вновь закрыто для него.
Когда он уходил, она сидела в уголке кресла – такая осунувшаяся, что Майкл подумал: вряд ли она будет выглядеть лучше, даже если переоденется.
Проходя через приемный холл, скорее похожий на фойе небольшой гостиницы, Майкл заметил в уголке человека приблизительно своего возраста. Оба его локтя упирались в подлокотники кресла, а голову он обхватил руками. Лицо закрывали пальцы, так вцепившиеся в волосы, словно он боялся, что иначе голова упадет на пол. Глубокая скорбь читалась в каждом изгибе его тела, хотя сидел он молча и неподвижно.
«Бедняга! – подумал Майкл. – Он проходит через это! А мог бы пройти и я, если бы не милость Божья».
Бессознательно что-то уловив, как часто бывает в таких случаях, человек поднял взгляд, когда Майкл проходил мимо.
– Майкл? – Врожденная воспитанность подняла его на ноги, хотя это было ненужно.
– Юстэйс! В чем… – И Майкл увидел на лице друга ответ на недосказанный вопрос. – Господи! Не Динни?
Юстэйс кивнул, словно дернулся, – закачался, стараясь держать себя в руках.
Что случилось? Она упала… или?..
– Сперва мы решили, что это простуда…
Возможно ли? Из всех дурных случайностей эта была бы самой худшей. Юстэйс говорил – голос его дрожал, как его ноги, – и Майкл узнавал, что Динни нездоровилось с самого возвращения из Липпингхолла. Простуда, наверное, перешла в грипп, а потом они испугались, что это что-то еще.
– Я только рад, что мы не остались в Кондафорде… Приехал из-за этих русских дел, как, наверно, и ты… Динни была так довольна, что детскую кончили вовремя… – Тут он заговорил почти бессвязно и так беспечно, словно речь шла о погоде, но руки его дрожали, как у старика.
Из всего этого Майкл понял, что Юстэйс не упоминает об одном.
– А… ребенок?
Юстэйс опустил глаза и покачал головой, словно опять подергался. В конце концов он ответил – так тихо, что Майкл едва мог разобрать слова:
– Она еще не знает, понимаешь.
Майкл крепко стиснул ему руку. Юстэйс секунду разглядывал свои ботинки, а потом, подняв измученный взгляд, выговорил тем голосом, который можно услышать в исповедальне:
– Я просто не знаю, как сказать ей, Майкл. Она… мы… потеряли нашего сына.
Глава 10
Миг неверия
Ребенка, которого за короткие минуты его жизни успели окрестить Дэвидом Артуром Конуэем, отпевали в католической церкви в Мейфэре, в пятницу, в первый день сентября 1939 года. Похороны, на которые последуют только члены семьи, должны были состояться в церкви Святой Алиции, в Кондафорде.
Гроб был крохотный, Майкл бы просто не поверил, если бы не увидел его собственными глазами. В море цветов почти затерялся полированный ящичек искуснейшей миниатюрной работы, почти шкатулочка для куклы.
Майкл тяжелым взглядом рассматривал собравшихся. До чего же dies malus [57] ! В первом ряду была Динни, бледная и стойкая, с таким спокойным лицом, что становилось жутко. Каштановые волосы она забрала под шляпку, короткая вуаль окаймляла милое печальное лицо. Юстэйс стоял рядом с ней, держа ее руку в своей, пальцы их переплелись и покоились на его молитвеннике. Он решительно глядел перед собой на витражное окно, сквозь которое свет утреннего солнца падал на алтарь и на маленький гроб яркими, как самоцветы, пятнами. Рядом с дочерью виднелась леди Черрел, время от времени приподнимавшая вуаль и утиравшая глаза. Генерал, отец Динни, поглаживал руку жены и разочек кашлянул.