С этими словами Медведев влил в распахнутый рот ещё водки, а Зимин тем временем, вовсе отставив от дел возницу, заводил испуганную лошадёнку в соседнюю подворотню. Медведев торопился за санями, оставив нас троих — Ковшиха, Нефёда и меня — стоять под окнами соляными столпами.
— Какая жалость… Какая драма… — лепетал Ковших, трясясь последним осиновым листом. — Ты понял, Лебедев, что произошло? Этот раненый — друг Зимина и любовник его жены. Дарья Сергеевна, кажется? Ты как расслышал? Дарья Сергеевна! И вот вообрази: этот раненый, но тогда ещё здоровый, соблазняет жену своего друга, то есть Зимина. Мезальянс раскрывается. Друзья выясняют отношения, и для достижения сатисфакции Зимин рубит шашкой жену, пощадив при этом друга…
Ковших бормотал ещё какие-то домыслы и пояснения, а я прислушивался, надеясь расслышать что-либо за его болтовнёй. При этом я продолжал удерживать болтуна правой рукой за шиворот, а левой за перепо-яску. Свист шашки или последнее "прости" надеялся я услышать? Бог весть! А только Нефёд сдёрнул шапку — и тут же из-за угла вышел его благородие подъесаул Зимин с окровавленным оружием в руке. Следом брёл Медведев с обнажённой головой и залитым слезами лицом. Трогательно жалостливое выражение сделало это грубое лицо таким необычайно красивым, что я даже залюбовался и в свой черёд пожалел и этого жестокого человека, и его брата Зимина.
Таким случаем обе черкески 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков один за другим проследовали мимо нас к дверям офицерского собрания. Прежде чем войти в сени, Зимин отёр о снег своё окровавленное оружие, а потом ещё раз насухо полой черкески.
— Ты вези его в похоронную команду, — проговорил, обернувшись, Медведев. — Да скажи там, что подъесаулы Зимин и Медведев завтра явятся хоронить своего друга.
Они скрылись в сенях. Возница побрёл прочь в свою сторону, а я отпустил на свободу Ковшиха. Тот по воробьиному встрепенулся и, неугомонный, принялся первым делом за меня:
— Во-первых, Лебедев, бретёрство, а не изобретательство. Прочувствуй и пойми разницу. Господь мой всемогущий! Во-вторых, по женскому вопросу. Вот он, ответ! Из-за женщины можно прийти на край жизни и смерти, ада и рая! Вот каково её значение. За это стоит выпить.
Сказав так, он запахнул шубу и скрылся в сенях, оставив меня стоять поражённым хладнокровием этого неверного поклонника Иеговы.
— Евгений Васильевич, позволите? — полковник Пирумов обратился к полковнику Масловскому.
— Конечно, Даниэл Абиссогомонович.
— Господа офицеры! Предлагаю… сплотиться!
Взгляд его превосходительства поражал, как описанная Зиминым сильно пугающая шрапнель. Подъесаулы 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков повскакали с мест. Старший из двух бородачей заозирался в поисках шашки. Его благородие штабс-капитан Минбашибеков, заслышав призыв командира, вытянулся во фрунт. Каблуки его щёлкнули. Я встал рядом с ним плечом к плечу, а его превосходительство полковник Пирумян вытянул правую руку вперёд, словно хотел показать всем нечто, лежащее у него на ладони.
— Мы — русские, сплотимся перед лицом врага! Мы — русские, за честь государя и отчества!
Ковших сообразил первым и шлёпнул свою унизанную перстнями ладонь поверх полковничьей. За Ковшихом последовали его превосходительство полковник Масловский, немец Мейер, благородие-штабс-капитан, оба подъесаула и все остальные, подчинённые его высокоблагородию Бек-Пирумову офицеры 153-го Бакинского полка.
— Ура! — воскликнул Ковших.
— Постойте, — его превосходительство Даниэл Абис-как-то-там дальше взмахнул левой рукой. Шаляпин, да и только. Вот-вот грянет "Дубинушку". Но его превосходительство полковник Пирумов вспомнил обо мне.
— Лебедев, а ты? Или ты не русский? — проговорил он.
— Русский, — отозвался Ковших. — Тот самый русский богатырь, который так нравится нашему командующему.
— Подожди! — рявкнул Пирумов. — Эй, Лебедев, сначала разлей-ка нам по чарке этого французского самогона.
Я разлил коньяк по турецким рюмкам для чая и роздал господам офицерам каждому в левую руку.
— И себе! — приказал его превосходительство Даниил Батькееговсяческогоздоровья.
Как не подчиниться такому приказу?
Подчинившись, втиснулся я между двумя подъесаулами. Как-никак самые родные в столь изысканном обществе люди.
— А вот теперь… — глаза его превосходительства метали молнии. Олимп, да и только!
— Ура-а-а! — что есть мочи завопил Ковших, и мы все разом опрокинули турецкие рюмки каждый в свой рот, а полковник Пирумов сжал своей небольшой ладонью все наши так крепко, что кости хрумкнули.