- А потом мы смотрим – такие цацы сидят, прям всё есть! – скорее было сказано мне, как наиболее заинтересованному лицу. С чего конечно он взял, что я так интересуюсь всей этой канителью – непонятно. Наверное, просто потому, что одна не сижу со взглядом дохлой рыбы.
У него каштановые короткие волосы, на лицо – не сказать, что красавец, но и уродом не назовешь. Обычное лицо. Типичное. Разбавленное светлыми карими глазами и парой родинок на щеках. Он рассказывает так живо, что даже против воли заинтересуешься, как же его друг Антон пытался подкатить к девушке «с во-о-о-от такими буферами».
- Прям всё, Женька? – Вика вклеивается в разговор, подперев рукой подбородок. Второй рукой мешает сахар в своем капучино, а взгляд бросает едкий, цепкий, и щурится немного, стараясь вытянуть шею, будто это должно помочь добавить в её взгляд высокомерия. Она всегда была слишком театральной личностью, но психолог вполне отменный. Выискивает в диалогах слабости за пару минут, а потом больно же по ним и бьет. Не всегда правда больно. Когда смешно, когда не очень, когда тупо. Но бьет – это её кредо. Женька, видно, теряется от такого взгляда, и спотыкается в разговоре.
- Всё… - милый наивный Женька. Эх ты, такой тактический промах. Этого же Фомина и добивалась. Он и сам это понял, когда красные губы женщины растянулись в усмешке. Если бы она могла – закатила бы глаза от самодовольства.
- И мозги, да? – стендап у Вики не удался. Над этой фразой смеялась только она. Максим жевал свою гречку и даже особо на нас не смотрел, Женька был явно сконфужен, я хрумкала листьями салата и пыталась отстраниться ментально от всего. Получалось, к слову, хреново, вот прям совсем.
В голове все еще крутится водоворот из воспоминаний о той ночи в машине. Стоит только закрыть глаза – как будто руки сейчас – его, здесь, гладят меня по бедрам, сжимают, оставляют следы. Словно метки. И они горят огнем. Горит всё тело, куда только он касался пальцами, языком, губами.
- Котова, ты с нами? – Вика скашивает на меня взгляд, а я только и могу, что кивнуть головой и свести коленки вместе. Черт бы побрал моего шефа! Мало будто мне было проблем!
Конечно, Женя, тебя преследует маньяк-извращенец и фотограф в одном лице? Давай-ка мы тебе еще и босса-извращенца подкинем! А? А почему бы нет-то? Прям акция – два по цене одного, тьфу ты!
Вика бы и с радостью зацепилась за меня, вот только не к чему. Рассказывать о своих проблемах я не собираюсь. Как вспомню злополучный конверт, так вздрогну. Я же не взяла тот конверт в субботу. Забыла.
Забудешь тут, конечно, о многом, когда босс то и дело финты выписывает.
Под конец обеденного времени мы вышли с Женькой раньше всех, и он опять старался поддерживать разговор как мог, а мне только и оставалось что кивать как китайский болванчик. Лишь после того, как подошли к офису, я поняла, что руки мои слишком пустые. Пиджак на мне, конечно, вот только… кошелек. Твою ж!
- Ищешь? – он усмехнулся и протянул мне мой длинный кошелек, сделанный под японский орнамент с цветами на темном фоне. Чему не откажешь в Женьке, так в его улыбке. Он улыбается красиво, широко и так тепло, что невозможно не вернуть улыбку в ответ.
- Господи, спасибо!
- Что ж так официально? Зови меня просто Женей.
Он галантно открывает мне дверь, и я не глядя ступаю вперед, вот только и шага вперед не успеваю сделать. Врезаюсь носом в чужую грудь, в ноздри ударяет до боли знакомый парфюм, что поднимает во мне старательно загнанные эмоции. Сил отойти нет – замираю, словно меня током прошило.
- Вот ты где, - он сам делает шаг назад и пытается заглянуть мне в лицо, но я проворнее. Хоть когда-то. Поэтому взглядом старательно с ним не встречаюсь. Слышу его усмешку. – У тебя много работы. Живо в кабинет.
Я быстрым шагом несусь в кабинет, чувствуя этот обжигающий взгляд, направленный на спину. Каждый раз словно клеймит. Дыхание дается с трудом, мне кажется, что вот-вот и я задохнусь. Но стоит только дверям лифта захлопнуться, меня отпускает. Хоть ненадолго. Я не должна испытывать таких эмоций, не должна! Это не правильно! Но теперь от его каждого слова, каждого взгляда или движения меня бросает в жар, и воспоминания будто недописанная картина мазками наполняются новыми эмоциями каждый раз, стоит только её вспомнить.
В работу я нырнула с головой, даже не обращая внимания на его хождения туда-сюда по кабинету и приемной, на все его монологи (диалогами это не назвать даже с натяжкой, я молчала как партизан), поэтому он побродит да уйдет.