Я бросил последний тоскливый взгляд на подъезд, и тут… Тут из него со скоростью пули вылетел сам Карбони. Уже без пакета, но с газетками и папочкой. Прикидываться шлангом было поздно, историк меня увидел.
— Здравствуйте, — ответил я первое, что пришло мне в голову.
— Елисей? Ты что здесь делаешь?
— Фотографирую окрестности, — сказал я и продемонстрировал фотоаппарат.
— Как интересно… А как твоё здоровье после вчерашнего? — поинтересовался Карбони.
— Нормально, — ответил я и добавил: — А у вас?
— Ну, я коньяк среди недели не распиваю, — сказал историк, — и тебе I не рекомендую.
— Это я не для себя покупал, — ответил я. — Я вообще не пью.
— Правильно, — поверил он. — Однако я тороплюсь, если хочешь ещё побеседовать, то только на ходу. Это если ты не набрёл на уникальный кадр.
Слежка провалилась, и торчать здесь не имело больше смысла, зато в разговоре Виктор Валентинович вполне мог проболтаться о своей подруге дней суровых, к которой наверняка и ходил.
— А вы от своей девушки? — спросил я.
— Не слишком ли пристальное внимание к моей персоне? — историк слегка приподнял брови. — Здесь живёт моя бабушка. Она уже старенькая, и я принёс ей продуктов.
Карбони оказался мастером оправданий, но я не поверил ему. Как-то неправдоподобно звучало. Какой нормальный человек после работы стремглав понесётся к престарелой бабке, чтобы попотчевать её корочкой хлеба? Да ещё и по такой погоде. Хотя, признаться честно, Карбони на нормального и не тянул.
— А я тут ищу места для фотосъёмки, — сказал я, когда мы двинулись по направлению, указанному историком. — Знаете, что в нашем городе самое живописное?
— Что же?
— Развалины, — признался я. — Очень люблю здания разрушенные, грязь.
— Мда, — он явственно хмыкнул. — А что, тоже выбор. Тоже, так сказать, культура, особый стиль.
— Смеётесь, — сказал я, — а, между прочим, сами разве имеете дело не с развалинами?
— Нет, я не смеюсь. В детстве я тоже этим увлекался. У нас недалеко от дома были развалины церкви, огороженные, конечно, но я находил лазейку, пролезал туда и изучал. Очень интересно было, даже фрески старые сохранились. Чуть-чуть…
— И что, церковь эту снесли?
— Нет, отреставрировали. Сейчас действует. А может, я люблю исторические науки, потому что мои предки — это живая история.
— Тогда мне нужно разорваться между экономикой и искусством, — вставил я.
Карбони улыбнулся:
— Фотографией займись. Наверное, хорошо получается?
— Много фотографией заработаешь, — ответил я. — Я металлолом буду продавать.
— Правда?
— А что, вы ходили на развалины и теперь ищете всякое на раскопках, а я буду искать всякое на закрытых заводах, фабриках и прочих заброшенных объектах народного хозяйства.
— Как выразился-то, — Карбони усмехнулся. Я его почему-то веселил.
— Иди лучше в историки, бизнесмен.
— Нет, история — это не наука. Вот умрёт какой-нибудь великий человек, а историки тут как тут. И ну его память во все стороны тянуть. Если покойник, допустим, нравится, то его хвалят, а если нет, то ругают. В этом и смысл истории — одних отругать, а других, наоборот, похвалить. Этот — прогрессивный, а этот — поганый буржуй, или фашист, или ещё кто-нибудь. Дурацкая, одним словом, наука. У кого что в душе, тот так о прошлом и говорит. Уж лучше металлоломом торговать.
— Ну а как же память о предках?