Я осторожно повернулся на спину и сложил руки на груди «а-ля труп». В голове играла «Лунная соната». Куда делась Зеленина? Простудилась на нашем свидании? Наверное, она мне звонила, а я телефон отключил и не знаю об этом…
Я изо всех сил надеялся, что Виктор Валентинович быстро закончит посиделки. Ему же надо ходить к бабушке, носить ей еду. Хорошо, что мои бабки-дедки в другом городе и вижу я их раз в пять лет. Так что никакого хлебца таскать не должен. Я и к родителям ходить не буду, как вырасту. Не уверен, что и по телефону позвоню… Я найду себе хорошую жену вроде Наташи, и будем мы с ней вдвоем, и никто нам не будет нужен. Я представил себя взрослым и Наташу взрослой. И то, как мы миримся, и она говорит, что её детская любовь к историку ничего не значит…
Шум в классе стал потихоньку стихать. Я выглянул из-за края парты: девчонки убирали со столов. Значит, сейчас разойдутся, тогда я выползу и пойду домой. Я прислушался. Так и есть, собираются. А Наташа с Олей приглашают Карбони на концерт, где будут танцевать. Тот обещал обязательно прийти…
Пролежать в своём укрытии мне пришлось ещё минут пятнадцать, пока девчонки не отстали, наконец, от историка. Они бы, конечно, грузили его и дальше, но он сказал, что кабинет надо освободить — сейчас будет урок у второй смены.
— Фёдорова оставим пятиклашкам изучать, — сказала весело Наташа, — за питекантропа он вполне сойдёт.
Я сел. Наташа с Олей вышли из кабинета последними. Остался только Карбони. Который как ни в чём не бывало сказал:
— Елисей, помоги, пожалуйста, парты на место поставить.
Я хотел отказаться, а потом подумал, что смысла нет. Подумаешь, парты. Буду великодушен, помогу врагу своему.
После этого мы вместе вышли в коридор.
— Ты сейчас домой? — спросил Карбони.
— Я? Нет, пожалуй, я всё-таки в магазин за верёвкой.
— Елисей, ты на Наташу обиделся? — он улыбнулся. Как будто дал понять, что обида моя ничего не стоит. Что всё это глупости и детский сад. Такая снисходительная взрослая улыбочка получилась…
— Не знаю. Но домой не пойду.
— Хорошо, тогда пойдём ко мне, договорим незаконченные разговоры про могилы, важность истории и прочее.
Он забежал в учительскую, и мы пошли. Шли молча. Изредка он посматривал на меня. Наверное, ждал, что я заговорю. Но говорить я не мог. Всё равно это было бесполезно. Говори — не говори, ничего не изменится.
Так, в молчании, мы и дошли до его дома.
Жил он на третьем этаже, в обычной однокомнатной квартире. Комната казалась тесной из-за огромного количества книг. Самодельные книжные полки заполняли все промежутки между мебелью.
— Ты осваивайся, я пойду чайник поставлю, ты же, наверное, голодный. Я кивнул и пошёл вдоль полок. Кроме книг по истории и археологии у Карбони было много классики, фантастики, словарей и справочников. Наверняка многие книги он и не читал. Времени бы не хватило. Скорее всего, книги остались ему от предков.
Следов присутствия в квартире девушки я не обнаружил. Значит, она не жила тут, а только приходила.
Электрочайник на кухне нагрелся и щёлкнул. Я пошёл туда. Карбони достал из холодильника батон, масло, колбасу в нарезке, с полки — заварочные пакетики. Как будто ничего особенного не происходило, и мы с ним постоянно вместе пили чай.
— Дома одному сидеть не хочется? — осведомился он, разливая кипяток по чашкам.
— Нет, — сказал я.
— А что тогда? У тебя вид такой, как будто ты навсегда оттуда сбежал. Поругался с родителями?
Я дул на чай и молчал. Потом решил, что скрывать нет смысла:
— Просто не хочу наблюдать, как пьяная мать устраивает истерику.
Он вздохнул. В его очках отражалась чашка. Это было забавно, когда вместо глаз — блестящая чашка. А может, это его мозги отражались в очках? Фарфоровые мозги, как у романтичной девицы…
— Вы вдвоём живёте?
— Теперь вдвоём. Отец нас бросил.
— A-а, понятно…
— Да ничего Вам не понятно, — сказал я, — если Вы сами не были в такой ситуации.
— Не был, — вздохнул Карбони, — но понять, что тебе тяжело, я могу.
— Да, мне тяжело, — признался я, — предки делят меня, тянут каждый к себе, а я не могу видеть ни того ни другого. Хоть в самом деле вешайся.
— Елисей, — задумчиво сказал он, — ты сейчас не совсем правду говоришь. Готов поспорить, родителей ты всё-таки любишь…
— Я их не-на-ви-жу, — уточнил я с нажимом. — Отец повёл себя как последний эгоист, мать — безвольно спивается. Теперь отец перестанет давать ей деньги на коньяк, она начнёт пить всякую дрянь и, скорее всего, траванётся. После чего мне останется только на кладбище ходить. Видите, какое у меня замечательное будущее.