Умирая от любопытства, но желая казаться крайне осведомлённым во всех существующих темах, я благоразумно не стал его умолять объяснить, что именно он имел ввиду. Вероятно, очередные средневековые традиции, пиратские или аборигенские обряды. Чего ещё ждать от подобного субъекта, как Нивалевский, от несчастного дитя классического воспитания, чей дедушка заменял детские сказки мистическими справочниками и биографическими трактами. Смею предположить, что мнительность, крайне бурная фантазия и отсутствие элементарной стратегии – побочный эффект гениальности. Пока мы придавали жизни деликатный вкус искусством, он жил ради искусства, отдавал себя всего этой странной богине, порождающей в наших головах необъяснимые галлюцинации.
Он был вежлив и дружелюбен, но никогда не сближался с кем-либо из нас, оставаясь прекрасным малым, вечно находящемся в необъяснимой спешке, умеющим отыскать уморительный предлог, лишь бы не участвовать в студенческих мероприятиях и общественной жизни. Нивалевский напоминал зеркало – никогда не проявлял первого шага, но шаг другого человека был решающем, именно он определял дальнейшее отношение.
Подобно вышеупомянутой Калле, наш друг преследовал избранные им лица, что хоть отдалённо напоминали идеал. Опасаясь быть пойманными, мы ссылались на уважение к личному пространству незнакомцев, говоря, что с тех пор, как весь мир на виду, благодаря бесчисленным камерам слежения, люди стали куда бдительнее и агрессивней. Им более не кажется романтичным смотреть в глазок объектива подозрительного типа в надежде, что вылетит пресловутая птичка.
Но Нивалевский относился к прохожим, как иные относятся к стройному ряду парковых берез или непоколебимой болотной мгле. Чудно, но эксперимент его увенчался успехом, он нашел своё лицо, не среди фараоновых гробниц или императорских дворцов, а в старой забегаловке, где Она каждый день пила крепкий чай и подолгу слушала живую музыку сентиментальных музыкантов на полставки.
Откуда мне известны такие подробности? Любопытство. Оно виной большинству открытий, как масштабных, так и частных. Колумб был чрезмерно любопытен, Ломоносов или Модильяни. Каждый из творцов любопытен будто щенок или юный мотылёк, такова наша природа, и сдерживать её – всё равно, что сдерживать шторма.
Изменения в поведении наш добрый друг усердно пытался скрыть. Но неестественное возбуждение, вернее нервозность, бросались в глаза. Обычно спешащий на охоту, но не забывающий о манерах, теперь он рвался и отталкивал всякого встречного, не здоровался и не прощался, а после, как и всякая благородная душа, принялся пропускать пары, находя для них, как прежде для вечеринок, отговорки.
Решение проследить пришло само-собой. Разве кто-нибудь мог предположить, что невинная шутка позволит в последний раз увидеть непонятого гения. Интерес стал превыше солидарности и праведных слов о сохранении личного пространства граждан. Когда следит фотограф за незнакомцем – это привычное явление, однако вряд ли многие способны похвастаться опытом слежения за следящим. Замкнутый круг, этакий пример бесконечности, совершенство которой рассчитывают в формулах и чертежах. Вы наверняка слышали о теории Золотого Сечений? Если нет, увы, я вам не объясню. Бесконечно фотографируя предвечерние облака, моя память усвоила тысячи оттенков заката, но только не основы основ.
После пар, как оказалось, Нивалевский мчался в дореволюционный район города, где все здания, устоявшие против революций, войн и перестроек, преимущественно исполнены в чопорном классицизме. Улицы в тех местах узкие, мощённые брусчаткой, утопающие в тени могучих каштанов, сырые от брызгов фонтанов, и тихие, тихие точно могильные тропинки, дома, чьи будто крепостные стены не пропускают ни единого звука.
Наш добрый гений расположился аккурат напротив кафе «Винил», чья стеклянная витрина была усеяна виниловыми пластинками и желтыми огоньками гирлянд. Держа фотоаппарат наготове, Нивалевский прятался за углом облущенной стены, явно надеясь заснять одного из посетителей кафе.
Многим известно, что в «Виниле» нередко выступает местная группа юных эстетов. Исполняя песни Вертинского, перекладывая на музыку стихи Ахматовой и Пастернака, они заработали добрую славу, и многие души, уставшие от прозаичности двадцать первого века, стремились в тот винтажный оазис, насладиться музыкой и лавандовым чаем.