Тогда было немного за полдень, это озадачивало даже скудный, антилогичный ум. В большинстве своём люди в этот час заняты работой, и сквозь витринное стекло были видны члены группы, что за дружеской беседой приводили в порядок инструменты и зал к приходу гостей.
Но Нивалевский упрямо высматривал кого-то, беспокойно щурился и осматривался, опасаясь быть замеченным. Создавалось впечатление, что он следит за одним из тех мечтательных мальчишек, что вряд ли превосходили нас по возрасту. Их талант заслуживал уважения, однако они выглядели приемлемо мило, как и положено выглядеть в юные года, но никто из них не таил в себе фантасмагории, никто из них не подходил под описания нашего гения.
Наблюдать за наблюдаем оказалось не так забавно: Нивалевский продолжал ждать одного ему известного обладателя идеального лица, в тот час, как его собственное лицо побледнело от холода, а в глазах, в противовес всему, мерцали искры предвкушения.
Желание уйти одолевало всё сильнее, к тому же нещадно клонило в сон – всему тому виной был предзимний ветер, пробирающий до костей. Мужество Нивалевского заслуживало восхищения, но мои силы были на исходе, когда появилась Она, появилась так внезапно, будто выскользнула из тени… Столь высокая фигура, что очень легко её было принять за мужчину, но длинная коса цвета ранней измороси и отнюдь не мужской или старушечьей голос подвергали сомнению первые впечатления. Мелодичный будто звон хрусталя или биенье дождевых капель по крыше голос, его трудно описать, но его загробная мистичность была способна как очаровать, так и ввести в ужас.
– Ты опять здесь… – Молвила Она, находясь позади Нивалевского. – Я кажется говорила, чтоб ты больше никогда не появлялся! Ты глух или идиот?..
Тот раздраженный тон, те напряженные плечи, были способны напугать, даже более того: казалось, что через мгновение незнакомка вопьётся, растерзает горло упырскими клыками. Вероятно, именно их скрывал черный шарф, закрывающий пол-лица. Моя фантазия очень богата на образы, а девушка та и впрямь была подобна кладбищенскому жнецу, а потому желания испытывать терпение данной особы не имелось. Но Нивалевский, этот безумец, теперь сомнений нет, он не гений, а обыкновенный сумасшедший, едва заслышав голос, направил камеру в её сторону, вероятно ожидая, что она засмущается, растает от подобного внимания, от так сказать «комплемента». Но она поступила по-другому.
Разбить фотографу камеру – всё равно, что вырвать у художника кисти вместе с пальцами. Наш извечный страх – лишиться своего инструмента. Вероятно, она на самом деле была поразительно красива, но даже сама Паллада не имела права отнимать орудие труда, чтоб втоптать то в землю. Но та девица поступила именно так – свернув гению руку, заставив того вскрикнуть от боли, вслед ему издав странный звук, какой иные издают при внезапном соприкосновении с огнём, выхватила камеру и безжалостно швырнула ту об стену.
Встретить такого прохожего – величайший страх каждого из нас, каждый из нас страшится, что очередная фотопрогулка увенчается подобным финалом.
Профессиональная солидарность вынудила меня броситься на помощь, когда злой идеал, превратив камеру несчастного гения в непригодный для работы хлам, двинулась прочь, вниз, туда где заброшенные здания разных времён ютятся будто крапива и одуванчики весной. Не вините меня в трусости, трусость ограждает от многих дурных желаний, так что это не порок, а совсем, напротив.
Она отдалялась неспешно, точно желая продемонстрировать свою безжалостность, власть над моментом, а быть может просто пыталась казаться естественной, однако при любом раскладе дел рука, которой она вершила зло, нездорово вздрагивала, а быть может всё то чудилось от пережитых впечатлений.
Пытаясь помочь Нивалевскому, невольно из спасителя я обернулся жертвой, потерпевшим. Наш добрый друг не слышал убедительных слов, отказывался пойти в полицию, потребовать денег за фотоаппарат или просто убраться поскорее и более усердно избегать злосчастный район с его разорительными обитателями. Он отталкивал меня, отмахивался от помощи, жадно следя за исчезающим в ранней мгле силуэте, уверял, что всё нормально, всё даже превосходно, ведь истинный шедевр был почти в его руках, ему нужен всего один шанс, всего одна попытка, ведь он так долго искал именно это совершенство, что было так близко, что каждый день наслаждалось лавандовым чаем, живой музыкой, юношескими голосами, так он говорил, умоляя одолжить мою камеру. Ответить гордым отказом не удалось – безумец улучшил момент, выхватил её и помчался следом за своей дьявольской музой. Экий настырный, возомнил себя бессмертным, он наверняка знал, что район тот мне не знаком, наверняка знал, что его добрый друг собьётся, потеряется на первом повороте, будет вынужден вернуться к обломкам разбитого орудия.