Объявление войны в 1939 году вызвало у Марсиаля Гора порыв лихорадочного энтузиазма, не имевшего ничего общего с патриотизмом. Это было просто проявление особого эстетического чувства: события обещали позволить ему сделать снимки, достойные того искусства охоты за образами, которым он занимался в течение трех лет и в котором уже считал себя мастером.
Первый год войны не принес Марсиалю ничего, кроме разочарований. Ему удалось устроиться армейским фотографом, но он не находил ничего интересного для съемки. Сюжеты, которые здесь заказывали, претили ему: генералы в полевой форме посещают передовые позиции и угощают сигаретами солдат, организация досуга воинов, театр в армии… Тошнотворная банальность таких фотографий приводила его в отчаяние, и он стал относиться к этой «странной войне» с возмущением, похожим на то, которое испытывали самые ретивые сторонники наступления.
Наконец, разразилась катастрофа, и стремительное наступление немцев в 1940 году вернуло ему тягу к работе! Поражение французов вызвало у него лихорадочное возбуждение, образовало в его душе хмельную смесь надежды и нервозного беспокойства, которая у художников предшествует созданию великих произведений. Не задавая себе вопросов, он следовал излюбленным заповедям старого Турнетта: фотограф должен быть беспристрастным; фотограф — это праведник, а быть праведником — значит, не иметь предвзятого мнения. Разгром вызвал бы у него приблизительно такую же реакцию, но менее бурную из-за того, что в стане врага ему было бы гораздо труднее запечатлеть на пленку происходящие события.
А вот разгром французской армии открыл для него неожиданные возможности, которые он, конечно, не упустил… К примеру, вот эта серия снимков. Она стала одной из его первых удач. Сегодня он рассматривал фотографии чуть ли не со слезами на глазах, вновь испытывая прежнюю радость и гордость. Снимки были сделаны в самые тяжелые дни. Часть, к которой он был приписан, сначала подверглась атаке эскадрильи штурмовиков, и из ямы, где он укрывался, ему удалось сделать несколько поразительных снимков разрушений, в том числе взрыв склада боеприпасов, ставший причиной гибели сотен людей.
Затем появились вражеские танки. Тут ему действительно повезло, и он в своем стремлении к максимальной объективности признавал это. Ему удалось заснять крупным планом гусеницу чудовищной машины как раз в тот момент, когда она, еще вздыбленная вверх, уже была готова обрушиться на груду окровавленных раненых, скопившихся в траншее и отчаянно махавших руками. Угол съемки был почти безукоризненным. Выражение страдания на лицах несчастных производило необычайное впечатление.
Наконец, за танками пришла немецкая пехота, и фортуна продолжала ему улыбаться. (То был действительно его звездный час. У него возникло тогда такое чувство, что он заслужил эту улыбку судьбы после долгого периода томления и скуки.) Ему удалось запечатлеть на пленке полковника, командира части, как раз в тот момент, когда тот, обезумев от вида катящейся на него людской лавины, поднимает руки вверх и сдается в плен.
Его звезда продолжала сиять в течение всего того памятного дня, когда ему удалось ускользнуть от врага и доставить фотодокументы в тыл, где они произвели нечто похожее на сенсацию. Многие из них, увы, в ту пору не могли быть опубликованы, но испытанная от этого горечь была смягчена откровенной завистью профессионалов, видевших снимки.
Через несколько страниц начиналась тема оккупации. Он согласился войти в одну из групп Сопротивления при условии, что ему позволят заниматься своим делом. Условие было принято: Сопротивление нуждалось в фотографах. Он сделал — рискуя, кстати, жизнью — несколько снимков вражеских центров, представлявших большую ценность для союзной авиации. Но все это интересовало его лишь отчасти. Слава богу, ему доводилось снимать и более пикантные эпизоды, такие, например, как вот на этой фотографии, запечатлевшей группу немецких полицейских, яростно избивающих сапогами женщину с желтой звездой на пальто. Этот кадр широко использовался для пропаганды. Снимку выпала честь быть отправленным в Лондон и напечатанным там в нескольких газетах. Он принес Марсиалю Гору поздравления и награду за храбрость, так как фотограф во время съемки подвергался большой опасности.
…Или вот еще фотография, на которой изображена сцена насилия, на сей раз совершаемого участниками Сопротивления. Чтобы снять ее, Марсиалю пришлось тогда спрятаться от своих товарищей. Разумеется, снимок не был опубликован и остался лишь в его потайном альбоме. Позже он показывал его только верным друзьям, объективным специалистам, таким «праведникам», как Турнетт, тем, кто мог оценить «искусство для искусства» в области фотографии.