— Часто ли вам приходилось видеть Баумфогеля? — спросил прокурор.
— Поначалу довольно часто, потому что он сам приезжал в магистрат. Позднее, став абсолютным хозяином города, он эти посещения прекратил.
— Узнаёте ли вы в Обвиняемом Баумфогеля?
— Да, узнаю, У меня нет сомнений, что это он. Не было и при опознании, нет и сейчас, когда я вижу его на скамье подсудимых. Конечно, он постарел, потерял свой прусский лоск, но это тот самый человек. По такому родимому пятну я бы нашёл его и в преисподней.
— Баумфогель тоже брал взятки?
— Думаю, что от поляков не брал. Я по крайней мере не слышал о таких случаях. В нём было столько жестокости, которую он выплёскивал на заключённых, столько беспощадной ненависти к нам, что, думаю, вряд ли он брал от поляков деньги — ведь тогда ему пришлось бы связывать себя какими-то обязательствами, что-то обещать, а он этого не хотел. В то же время ни для кого не было секретом, что брадомские евреи постоянно откупались от гестапо. Руководитель местной еврейской общины регулярно поставлял в гестапо меха, ювелирные изделия, старинную мебель, произведения искусства, не говоря уж о значительных суммах в оккупационных злотых. Впрочем, это не спасло евреев от уничтожения. Часть из них вывезли в Петрков и в Лодзь, а оттуда путь был один — в газовые камеры Треблинки и Освенцима. Около трёхсот человек стали узниками небольшого местного лагеря, поставлявшего рабочую силу для фабрик Брадомска. Но и их Баумфогель позднее расстрелял, тогда как, например, евреи, работавшие в таком же лагере в Ченстохове, выжили и дождались освобождения в январе 1945 года. Мне хорошо известно, что уничтожение этих людей в нашем городе было личной «заслугой» Баумфогеля, потому что бургомистр и немецкие управляющие фабрик категорически возражали против этой акции. Конечно, не из любви к евреям, а потому что не хотели терять рабочие руки. Операция по ликвидации еврейского населения осуществлялась под непосредственным контролем Баумфогеля.
— Высокий суд, — перебил свидетеля прокурор, — поскольку об этой трагедии будут подробно говорить другие свидетели, я полагаю, что свидетель Выгленда, наблюдавший эту акцию со стороны, может опустить её описание в своих показаниях. Свидетель, — вновь обратился Щиперский к бывшему сотруднику брадомского магистрата, — не могли бы вы вспомнить, сколько времени проработал Баумфогель в городе?
— С начала 1940 до января 1943 года. Сообщение об отъезде этого человека из Брадомска было встречено всеми, в том числе и подчинёнными ему гестаповцами, с чувством огромного облегчения. Террор, если говорить откровенно, не прекратился, по-прежнему поляков арестовывали, вывозили в концлагеря и расстреливали, но теперь можно было, если удавалось достать деньги, вытащить кого-то из тюрьмы или хотя бы заменить расстрел отправкой в лагерь, что уже само по себе давало некоторые шансы выжить. А Баумфогель не знал, что такое сострадание или жалость, когда дело касалось поляков. Он люто нас ненавидел и планомерно уничтожал. Кстати, как рассказывали некоторые немцы, он много раз хвастался, что не оставит в городе никаких других поляков, кроме тех, которые не претендуют на большее, чем научиться чтению и письму. Такие рабы, по его разумению, годится для физического, труда, а всех остальных надлежит ликвидировать.