– Он постоянно требует от меня чего-то, что я не могу понять, мама, – однажды вечером Жеми пришла к ней в мастерскую, пока она рисовала новую картину. Оликку всегда удивляло, что никто, кроме дочери, никогда не осмеливался этого делать. – Корте говорит, что я люблю его неправильно. Но разве есть критерии для оценки чувств? Прошло уже шесть лет… боже, да я выхожу за него замуж через два месяца! А он как заведенный: разве ты меня любишь? любовь проявляется не так. Зачем он тогда сделал мне предложение? Зачем таскается за мной с самого детства? Только потому, что он кузен Кафи, которая все приходила к нам ради Миколая?
Не отрывая кисти от холста, Оликка сосредоточенно соображала: перед глазами пробегали картины воспоминаний о детских отношениях ее дочери. Жеми никогда не была робкой девочкой и при случае все время влезала в дела взрослых, чувства Миколая и Кафи, нарушая важные правила семьи Д’Авор. Притом, она мало что понимала в своих отношениях. Неудивительно, люди вообще редко пользуются теми советами, что раздают другим с легкой руки.
– Детка, а Корте никогда не говорил, какого проявления чувств хочет от тебя?
– Только то, что о брате я забочусь гораздо больше, чем о нем. Но ведь это нормально: в нашей семье принято много думать о родных, он станет ее частью, и тогда их ценность уравновесится. Я неправа?
Оликка наклонилась к палитре, примеряя зеленые краски к картине.
– Права, – только и ответила Оликка.
– Я очень устала, любить всегда так тяжело, мам? Да и посмотреть только, к чему любовь привела Кафи и Миколая. Я не хочу, чтобы у нас все закончилось… так.
– Жеми, я могу спросить? – девушка кивнула. – Ты хоть раз замечала, что никогда не плачешь?
Оликка не хотела бы помнить этот разговор, но в тот момент она повернулась и выражение лица дочери отпечаталось в памяти. Спокойное, уверенное. Конечно, она замечала. Знала, что у каждого человека психика работает по-разному, и знала, чем была особенна ее собственная, потому никогда не выражала эмоции достаточно уместно для момента.
– Я читала о любви столько, сколько читают только престарелые одинокие девы, которые так и не встретили свою. Я видела достаточно фильмов, да и перед глазами у меня все время чьи-то отношения. Почему я все никак не могу понять, что нужно Корте? Он ведь знает меня, лучше даже, чем вы все.
Оликка не могла объяснить, поэтому просто слушала дочь до тех пор, пока картина не была закончена. Она наконец-то смогла повторить свою потерянную картину восьмилетней давности: русалка Наташа. Удивительно, как сильно она напоминала ей Жеми.
В первый ее день в академии Жеми старалась слишком сильно соответствовать волнующимся первокурсникам, была рассеянна, говорила иногда слишком громко и нервно: перебарщивала с игрой, как всегда. И когда в один момент вокруг нее собралось слишком много людей, восхищенных ее внешностью и талантом в фотографии, ситуация практически вышла из-под контроля: одним из доступным ее нервной системе эмоций была ярость, которая выплескивалась слишком сильно, если Жеми была вымотана. Тогда ее – или других, зависит от перспективы – спас Венир. Оликка никогда не хотела их встречи, но многими годами позже поняла, что это было не просто так. В тот вечер в своем номере в отеле она нарисовала Жеми в подвенечном платье, счастливо улыбающуюся рядом с этим мальчишкой.
╔═╗╔═╗╔═╗
Жеми узнала Оззи среди сотни гостей, приехавших на похороны Миколая. Светлые волосы, идеально выкрашенные, лежали прядка к прядке на ровной спине. Она стояла в очереди для прощания с Миколаем за три человека до нее: по правилам, самые близкие родственники прощались последними и следовали за гробом первыми.
- Зачем ты здесь? - незаметно подкравшись, спросила она, когда люди начали выходить из церкви.
- Чтобы встретиться с тобой, - больше Оззи не испытывала того трепета, как в день смерти Корте. Она осознала, что слезы овдовевшей Жеми были искусственными, как и вся она в отношениях с покойным мужем. – Я хотела рассказать, что знаю, кто убил Корте. И что твой покойный брат был связан с этим.