- Ошибка системы, перегруз, будто еще секунда – и останется от тебя уголек, когда сгоришь, или кто-то завладеет твоим разумом, чтобы прожить не больше пары минут. И все это – от одного взгляда. Каждый раз. На определенного, единственного человека, способного довести тебя до этого состояния… Знаешь, - она повернулась лицом к Вениру, глядя серьезно, в упор. – Я никогда не чувствовала подобного.
Признание застало его врасплох. Он с негодованием во взгляде смотрел на Жеми, не решая спросить, с чего она тогда заговорила об этом. В ее взгляде было другое: она хотела рассказать ему, показать себя настоящую. Девушка знала о его чувствах к ней и надеялась, что, может, теперь он поможет ей понять эмоции. Новые, любые. Возможно, объяснит ей любовь?
Венир думал, что он ничего не значил для Жеми. Но увлеченный ее странной одержимостью понять то, что оказалось недоступно, не смог отстраниться. Зажить обычной жизнью, начать жить для себя. К любви, до краев наполненной чувством восхищения, примешался азарт. Со дня смерти Корте теперь Венир делал все, чтобы по-настоящему сблизиться с Жеми, стать ее проводником, поводырем, другом.
В день похорон ее брата его старания наконец принесли плоды. Жеми признала его место. Рядом с ней. Одна сотая на одного мертвого мужа и брата уже не казалась такой маленькой долей.
Глава 11. Отвращение
Изображать отвращение получалось у Жеми лучше всего. Настолько, что однажды ей показалось – на пару минут, когда она ощущала этот зловонный запах, исходящий от растерзанного тела, и еще минутой дольше, пока девушка бежала в дом, что она теперь знает его. Ее гнал страх, а главное – чувство вины. Никогда еще она не ощущала настолько сильных искренних реакций своего мозга. Ее вырвало в первом же туалете. Мерзко, липко – запах, казалось, налип на волосы и кожу, на язык, который Жеми мыла бесконечно. Она слышала крики, слышала, как отец командовал охраной: вынести тело за ворота, накрыть плотным полиэтиленом, вызвать скорую и полицию.
Ей было смешно – и понять причину своего смеха не удавалось: она наивно полагала в день ссоры родителей, всего неделю назад, что Кафи найдется, возможно, мертвая, но это была бы та же Кафи – без четверти невеста ее брата, кузина Корте, единственная подруга, что у нее была, прекрасная и умная девушка.
Тело, лежащее на дорожке рядом со входом в особняк, совершенно не было похоже на того человека, который должен был вчера надеть кольцо на безымянный палец. Миколай каждый вечер сидел в своей комнате, крутя его в руках. Если бы Жеми не знала его, она бы пыталась войти. Но только сидела у двери, слушая его задушенные рыдания. Брат никогда не молился – даже сейчас, на пороге отчаяния, ожидая, когда туман неизвестности рассеется. Он только спрашивал, как заведенный:
- Почему? Зачем это было нужно? Как ты – кто бы ты ни был – посмел забрать ее у меня? У мадам и месье Малер[1]?
Фамилия семьи Кафи и Корте прозвучала слишком тихо, но протяжно. Жеми будто сама видела, как несчастно растягивается рот Миколая. Как неприглядно течет из носа, как катятся слезы из его глаз. Он мучился каждый день, не зная, куда себя деть: его съедала такая сильная любовь, что Миколай физически болел от собственной никчемности. Мишель обещал помочь: отцу Кафи, собственному сыну, Оликке и самому себе. Жеми съедало чувство вины, по-прежнему. С самого дня похищения Кафи и до самой последней минуты, которую она помнила теперь.
Прошло много лет, действительно много: летом, через три месяца после смерти Корте, они с Миколаем ходили на ее могилу.
- Они теперь лежат рядом: моя жена и твой муж.
Миколай плакал, обнимая ее памятник. Жеми стояла рядом, погрузив пальцы в его волосы. Она утешала его молча, понимая, что не сможет понять ни доли его чувств. Только Жеми знала, как было плохо брату. И только она понимала, что в глубине души он действительно винит ее, как бы ни пытались убедить Жеми Корте, мама и она сама.
Беда была в том, что сама девушка знала, что несла часть ответственности за смерть Кафи, но при всем жутком осознании ее причастности она не жалела. Ведь благодаря этому она была жива.
И тогда, и сейчас, обучаясь на четвертом курсе в Академии, она знала, что в свои двадцать один ей удалось сохранить свою жизнь. Потеряв при этом самых близких. Внутри скребло что-то еще, тихо, но постоянно, каждый день, каждую ночь, сопя в ухо, она ощущала это – и не могла понять это новое чувство. Dégoût[2]. Это было самое сложное чувство, которое ей удалось выразить всего раз в жизни. И которое поселилось вне иллюзиона Жеми, вросло в нее так глубоко, что выкорчевать было невозможно.