«Снова придется решать проблемы. Искать решения. И бороться с чем-то, чему я до сих пор не придумала названия. Дядя Иной какой-то мутный тип – это нельзя отрицать, хотя, как знать? мама тоже порой со странностями»
– Жеми, ты где квартиру сняла? В каком ра йоне?
– А, на какой-то большой улице, не вспомню название. Секунду, – она полезла в сумку, чтобы найти в телефоне адрес. Когда они встали на светофоре, девушка развернула экран к лицу мужчины.
– Алексантеринкату? Разориться хочешь? – снова вытянулся Иной в лице. – Фици узнает – ее удар хватит.
– А вы не говорите жене про это, ее не касается. Как и вас, – слова Жеми звучали немного грубо, но и на это Иной никак не отреагировал, словно бы слушал подобную речь каждый божий день.
– Хорошо, без проблем, – примирительно кивнул он. – Ехать еще с пару часов, если хочешь, можешь немного подремать.
– Я бы хотела поговорить о раб…
Дядя Иной перебил ее:
– Нет-нет, о работе поговорим вечером после ужина, договорились?
Жеми не была подозрительной, по крайней мере, не слишком, но ей снова показалось, что от ее вопросов увиливают. А интересующих ее вещей было слишком много, чтобы так просто оставить их без внимания: семья Оликки, причина, почему она порвала все связи с ней, последний разговор отца, который они с матерью слышали перед отъездом, пропавшие документы Миколая, акции, которые выкупил неизвестный ей до сих пор человек, и последние три картины, которые, как убеждал ее брат, будут вершиной собранной им коллекции: «Жеми», «Троица», написанные рукой неизвестного художника, и «Обман» Оликки.
– Жеми, не хочешь присоединиться к Фици, моей жене в эти выходные? Она собиралась в баню с подругами, но так вышло, что те не смогут прийти. Вы еще не знакомы, я знаю, но было бы неплохо, если бы вы сходили вместе.
– Конечно, без проблем, – идти с незнакомой ей женщиной куда-то девушке хотелось меньше всего, но Иной выглядел вполне искренне расстроенным тем фактом, что Фици осталась без похода в баню. Забота о жене его была на высшем уровне. Это напомнило Жеми ситуацию много лет назад, когда картину матери впервые за много лет не захотели покупать.
╔═╗╔═╗╔═╗
– Как это – нет покупателя? Миколай, разве они уже не согласились? – пачка новых кистей выпала из рук Оликки на твердый паркет. Глухой стук, смягченный шорохом упаковочной бумаги, слился с голосом женщины.
– Мам, – Миколай потер переносицу, хмурясь. Он ожидал, что этот разговор дастся им тяжело, но все-таки не был готов. – Я постараюсь найти покупателя, но на аукционе никто даже не поднял руку.
– Ты оценщик искусства – так почему мою картину не желают покупать? Voihän nenä![1]
Миколай замер. Он еще ни разу не слышал от Оликки слов на ее родном языке. Это была совершенно новая ситуация, незнакомая и настораживающая: почему его мать, которая всей душой ненавидела свою прошлую жизнь, которая никогда не вспоминала свою семью и лишь в глубоком их детстве рассказывала о Финляндии как о собственном доме.
– Мам? Ты в порядке? – он привстал с кресла, чтобы подойти к ней, но женщина покачала головой.
– Да, Миколай, прости. Просто такое произошло впервые с тех пор, как меня посчитали достойной художницей, и слышать, что мою работу отказываются, – она выделила это слово, – приобретать – дико, если честно.
Оликка вышла, не подобрав кисти. Дверь осталась чуть приоткрыта.
– Можешь войти, Жеми. Опять подслушиваешь? Дурная привычка.
Девушка заглянула в кабинет.
– Чудно звучит финский язык, скажи? – она плюхнулась на диван в углу и осмотрелась. – У тебя не висит ни одной картины в кабинете.
– Это же не основное место работы. И я предпочитаю продавать, а не коллекционировать.
– Сбыть все, что у тебя есть, пока тебя не уличили в преступной деятельности? – хитро прищурилась она.
Миколай нахмурился и цыкнул на сестру.
– Молчу-молчу. Слушай, – протянула она как бы невзначай. Так она изображала любопытство. – А что за картина, которую не хотят покупать? Она здесь?