Корте принимал, задавал вопросы и не боялся услышать ответ. Он мог любить Жеми, но подчиняться обязан был ее отцу, чтобы оправдать ожидания. Простые правила, поэтому он и не боялся брать то, что хотел от жены, у тех, кого мог отпустить так же просто, как собственную жизнь.
В день, когда он захотел признаться Жеми в своих чувствах, попросить прощения за то, что сделал, она только сказала:
– Гораздо больше, чем твоя искренность, меня заботит ярость, которую испытывает мой брат по отношению к тебе.
И это было доказательством их общей веры в сильнейшее отличие копий от оригинала: разрушительная сила первого. Миколай никогда бы не променял Жеми ни на что: он отказался от трона, отказался от подделок, отказался от «сына», чтобы оставаться с ней рядом. Корте никогда не понимал, как могут быть крепки узы брата и сестры, и не желал принимать, что они гораздо важнее для Жеми, чем их чувства друг к другу.
После этого Корте поклялся сделать все, чтобы Миколай исчез из их жизни, растворился, чтобы его проглотил огромный удав, и он, отравленный соками его желудка, мучился внутри, пока сытый змей спокойно отдыхал, наслаждаясь слезами Жеми.
Если бы он дожил до дня, когда Миколай оказался на той лестнице, где Корте, встав на колени, шесть лет назад сделал Жеми предложение, его бы удовлетворило то, как это воспоминание смылось кровью ее брата. Но он не был умным мужчиной, поэтому умер раньше, чем дождался.
Глава 3. Вторые похороны
Оликка была совершенно здоровой женщиной. Она родила двух таких же полных сил и здоровья детей-погодок, а ее гены были настолько сильны, что внешне она с детьми выглядела как разновозрастные и гендерно-противоположные версии одного человека. Чем старше становились Миколай и Жеми, тем больше черты обоих были схожи с ее: арктически белые волосы, узкая челюсть, выдающиеся скулы, изящные тонкие линии тела. Мишель с годами старел и все больше негодовал о генетике, несправедливо выбравшей ДНК Оликки и ее северную красоту. Дети пренебрегали всем, что им доставалось от отца: деньгами, властью, правилами, любовью.
– Они не отказываются от того, что мы им даем, Мишель, – Оликка сидела на балконе с мини-вентилятором, едва спасающим ее от июльского зноя. Маленькие Жеми и Миколай бегали под окнами, стреляя друг в друга из водяных пистолетов.
– Жеми всего девять, Миколаю – десять, в таком возрасте будешь интересоваться только тем, что происходит под самым носом.
– Знаешь, что мне вчера принесла наша дочь? – устало потерев глаза, спросил Мишель. Он сел на соседнее кресло и вытащил из кармана смятый полароидный снимок. На обратной стороне ровными буквами было выведено вторые похороны. рыбка Анастейша.
– Разве у нас были рыбки? – изнемогая от лучей палящего солнца, женщина недовольно простонала. – Может, пока завести что-нибудь, что сможет переключить погоду наконец-то? Вторую неделю без изменений.
– Пойдем в дом, пускай балуются дальше.
На столике перед плетеными дачными креслами стоял запотевший стакан. Прозрачные капли стекали по стенкам, отсчитывая секунды до столкновения кубиков таящего льда. Мишель знал, что при всем своем здоровье его жена страдала провалами в памяти. Недостаточно частыми, чтобы это стало поводом для беспокойства.
Отец давал своим детям самое главное, чем они никогда не пренебрегали, потому что не получали этого напрямую, – защиту. Поэтому все снимки Жеми он прятал подальше, а места захоронений переносил куда-нибудь в другое место: дети вряд ли запоминали, а если бы Оликка нашла хоть одно, то ее хватил бы удар. Ему даже пришлось сделать в ее мастерской небольшую перестановку, чтобы она не обнаружила пропажу своей новой картины: русалка Наташа, героиня русской драмы Пушкина. Сама женщина нередко уничтожала неудавшиеся свои работы, считая, что они мешают ей своей негативной энергией создавать шедевры. Уничтожение картин, которые попадали под категорию «гениально», маленькими ручками Жеми (с помощью Миколая, или без) могло навредить тонкой натуре Оликки. Ее здоровья бы не хватило на действительно сильные потери.