╔═╗╔═╗╔═╗
Мать Жеми зачахла в ту же секунду, когда в дом вернулся отец.
Сама девушка не хотела шутить по этому поводу, но в голове все равно проносились мысли, что Миколай таки успел прикинуть особняк до того, как отец зашел на порог. Успел… вот только она сама не успела.
Жеми сидела рядом с матерью, обняв ее за плечи. Оликка уткнулась в колени и нервно покачивалась, проговаривая что-то на своем родном языке. По дрожанию ее обычно твердого голоса Жеми поняла, что мама плачет сухими слезами, тихо и монотонно что-то бормоча и бесконечно повторяя имя Миколая. Жеми боялась посмотреть на брата, повернуться или просто кинуть взгляд. Осознание его смерти наступило далеко не сразу, а если быть точной, вообще не наступило, даже спустя три часа.
– Когда застрелили Корте, я уже была готова к его смерти, когда бы она ни пришла, – смотря строго перед собой, Жеми вполголоса продолжила исповедь. – Но я так и не осознала этого даже спустя несколько месяцев после похорон. А когда я в последний раз поцеловала его, лежащего в гробу, мне казалось, что это какая-то фикция, игра, которая закончится быстрее, чем началась. Но уже октябрь, скоро полгода с его смерти, а нам теперь нужно нести траур по брату. Мама, – она отняла ее лицо от коленей, мягко обхватила ладонями лицо и прямо спросила, – ты никогда не рисовала нашу смерть?
Глаза Оликки расширились настолько, что были готовы вылететь из глазниц. На смену мертвенной бледности пришла краснота. Кожа у обеих была чуть смуглая, и любые изменения от страха до возбуждения цветными пятнами выступали на лице. Жеми думала, что мама может этого и не помнить, ведь от большинства картин, на которых она изобразила смерть, Миколай избавился еще в самом начале своей карьеры. Но Жеми хотелось знать, почему Оликка рисовала такие сюжеты, и, если она помнила их до сих пор, в каком порядке в воображении матери их семья умерла?
Мишель подошел так внезапно, что Жеми чуть не вскрикнула от ужаса, за стуком колотившегося сердца ей показалось, что Миколай позади нее что-то прохрипел. Разумеется, ей просто показалось. В этом не было никакого смысла.
Сегодня она собиралась всю ночь провести в их с братом месте. Они не пускали туда никого и никогда, за исключением одного случая.
╔═╗╔═╗╔═╗
Родители вошли в дом, чтобы скрыться от жаркого солнца.
Жеми и Миколай в ту же секунду побросали свои водяные пистолеты и убежали в глубину сада. Когда-то давно почти на самой верхушке дерева они обнаружили небольшой летний домик. Они хранили в нем свои самые-самые большие секреты, которые никто и никогда не должен был найти. С ним были связаны их самые большие тайны: здесь они хранили самые любимые мамины картины, вырезанные из рамок, здесь жила семья птиц, которую они кормили каждый день, здесь они вместе впервые напились уже через несколько лет после вторых похорон, отмечая собранную коллекцию из двенадцати полотен.
– Когда-нибудь я стану дилером и продам эти работы за несколько миллионов евро.
– Отлично, тогда купишь мне новую камеру, снимки на этой получаются все хуже, – Жеми увлеченно просматривала получившиеся фотографии, каждую секунду разочарованно вздыхая.
– Ну что не так? – устав от постоянного недовольства Жеми своей работой (эту черту она точно переняла у матери), Миколай выхватил ее камеру. На большинстве кадров в камеру улыбались разные люди, пожимали друг другу руки, отец приобнимал маму за талию, Миколай влюбленно смотрел на Кафи – дочку соседей, приезжавшую в Буживаль каждое лето. – Хей, ты не могла бы не снимать на меня компромат?
Довольная собой, сестра забрала из его рук камеру и наклонилась ближе, почти касаясь своим носом его.
– Это кадр единственный, который мне нравится, – она шкодливо чмокнула Миколая в губы и рассмеялась. – Тебе определенно нужно перестать стесняться своих чувств.
Кафи и Корте, судя по частому дыханию только поднявшиеся в этот домик, сидели на пороге, беззвучно открывая и закрывая рты.
Следом за вторыми похоронами следовали двойные. Сегодня в землю закопали два разбитых сердца.
Глава 4. “Дэжёнэ” на завтрак
Когда сегодняшним утром Миколай открыл глаза, над ним нависала Жеми, с любопытством водя по его лицу крохотным пальчиком. Она сразу заметила, что он проснулся, но не дала издать ни звука: когда ее брат приоткрыл рот, она немедленно стукнула его по губам. Неаккуратно отросшие погрызенные ногти царапали кожу губ и щек неприятно и щекотно. Жеми иногда выкидывала что-то из ряда вон; знал кто еще, какова вероятность существование границ ее шалостей. Девочка-то знала свои границы, сама установила и очень честно пообещала себе их не нарушать. Так честно, что соблюдала уже восемь лет.