Девушка сидела на террасе с планшетом, вычеркивая из списка дел к подготовке похорон уже выполненные:
– Венки заказала, гроб тоже, о свечах и месте в семейном склепе договорилась, со священником вопрос решила, – она хмыкнула, – если бы не правила, ни за что не стала бы хоронить так, Миколай бы мне не простил.
Брат Жеми был ярым отрицателем церкви и их обрядов. Конечно, когда кто-то женился или умирал, посещать эту «псевдообитель бога» он был обязан, но чаще он совершенно случайно оказывался в разъездах по стране. Он скорее бы поверил в семейное проклятье, которое одного за другим убивает членов их огромной недружной семьи, чем в то, что какие-то люди, создающие церкви, реально могли говорить с богом. Или в то, что прихожане, помолившись перед статуей распятого Христа, исповедовавшись святому отцу, могли отпустить свои грехи.
– Каких историй только ни наслушался наш священник, – смеялся Миколай. – Если бы мне постоянно каялись в своих грехах, я бы уже давно ушел отшельником в ближайшие леса.
– Зато людям это помогает. Церковь – инструмент манипулирования гражданами, – тихо ответила ему Жеми, настраивая камеру. – Но в то же время, они получают безусловную поддержку и веру в то, что к моменту смерти они смогут искупить вину за неправильные поступки. Облегчить свое сердце. Можно подумать, ты сам ничего не совершал, за что не хотел бы попросить прощения.
– Никогда…
– А у… Кафи?
– У живых, по крайней мере, – уточнил Миколай, не теряя самообладания. Но Жеми обратила внимание, что после упоминания бывшей девушки он заметно сник.
– Прости. Я заболталась. Зря я вообще вспомнила про нее. Забудем, ладно?
Они не забыли. Тем не менее, смогли вернуться к этому разговору только после того, как крупно поругались, и в пылу ссоры слово за слово Жеми припомнила брату его грешок перед Кафи. Щеку тогда обожгло так, будто ее коснулась не мужская ладонь, а по меньшей мере раскаленный металл. Через неделю после она выходила замуж за Корте, не получив от Миколая даже сообщения с поздравлением.
Теперь Жеми самой казалось, что подготовкой похорон она пытается искупить свои ошибки перед ним. Она не была суеверна, не верила в бога в принципе, но вот в то, что Миколай мог злиться на нее до сих пор за те неосторожные слова, верила, даже если сейчас, мертвому, ему не было по факту дела ни до чего. Но принимать настоящее, с его приносящими боль воспоминаниями было мучительно тяжело. Жеми пыталась справиться, но не могла. Она терзалась чувством вины, а страх того, что мама предвидела смерть каждого в их семье, не отпускал ни разу с того дня, как она увидела картину с Оззи на коленях у фонтана и Корте, лежащим на ее ногах с простреленной головой. Ей было всего восемь, и, хотя Оликка уничтожила эту работу, изображение смерти до мельчайших деталей записалось на сетчатке глаз Жеми.
Девушка все сидела на террасе, кутаясь в плед и смотрела на дорожки, по которым они бегали в детстве с братом, стреляя друг в друга из водяных пистолетов летом и кидаясь снежками зимой. Единственный вопрос, который мучил ее с того времени: рисовала ли мама ее смерть? Ожидание пугало больше всего остального. Она действительно не хотела умирать. Випассана не спасала, в голове прокручивались всевозможные сценарии. Нужно ли ей было завести 13 мужей и любовника, чтобы дожить хотя бы до восьмидесяти лет?
Глава 6. Значимое решение
Оликка помнила первый день дочери в Академии изящных искусств гораздо лучше, чем сама Жеми. В тот день девушка была очень неспокойная, нервничала без повода: отношения с Корте только стали налаживаться после двух лет брака, и ей не хотелось портить их, давая повод для ревности. Разумеется, Оликка прекрасно видела, как сильно Жеми любила своего мужа; их скреплял не только брачный договор, но и проверенные десятью годами чувства, переросшие детскую симпатию и подростковую угловатую влюбленность.