- Сколько времени вы мне отводите на эту работу?
- Не более трех месяцев.
- Что ж, я, пожалуй, соглашусь на ваше предложение.
- Юра, - перебил я его, - не играй идиота. Если я тебе и позволю делать что-либо другое, так это молиться Богу за то, что я сделал тебе это предложение.
Он опять усмехнулся, а я для себя отметил: "Он любит так реагировать - это не душевное состояние, а рефлекс".
К вечеру он подготовил все необходимые документы. Я долго держал их в руках, делая вид глубокого изучения. Более бесполезной бумаги я еще не подписывал, но подпись свою поставил и заверил печатью.
- Как только устроишься в Москве, позвони, я через неделю к тебе приеду.
- Я не думаю, что через неделю будет какой-то результат. Первая информация возможна дней через пятнадцать-двадцать.
- Что ж, я подожду. Звони.
Несмотря на осенние дожди и непогоду, я отправил всех отрудников в отпуск, оставив при себе лишь одного водителя да охрану офиса. С Геной и его братом я простился особенно тепло. Уж с ним-то я расставался навсегда.
- А поехали с нами, командир, - предложил мне Сергей.
- Куда мне с постным рылом в Охотный ряд. Душа моя, Сережа, уже намертво прикипела к российскому бардаку. Лучше здесь бичевать, чем так гарцевать!
Мы распили на прощанье бутылку водки, и ребята уехали, оставив мне, как сказал Гена, на всякий случай телефон в Лос-Анджелесе. После их ухода я повертел бумажку в руках и мелко-мелко ее изорвал. "Это дверь для моего ухода, а я должен продержаться в закрытой комнате. Соблазнов быть не должно!"
Я стал избегать встреч, перестал посещать корт и вообще вел уединенный образ жизни. Поначалу еще заезжал в офис, но потом и это перестал делать. Паша Паркет уехал в Израиль навестить папу и однажды ко мне дозвонился.
- И как там земля обетованная? - спросил я.
- С деньгами везде хорошо, а если честно, то что здесь, что у нас, все хреново. Хорошо только в "Боинге" при перелете, там сервис выше.
"Достойный ответ русского еврея", - подумал я.
- А когда вернешься?
- Как только кончатся баксы, и я вернусь к рублевой жизни, - пошутил Паша, а мне показалось, что он грустит.
Осень медленно переходила в зиму. Уже по утрам лужицы схватывал ледок, а после обеда в быстро меркнувшем дне чувствовался легкий морозец. Горох молчал. Его молчание меня успокаивало, и были дни, когда я вовсе о нем забывал.
По вечерам я возвращался домой, где меня никто не ждал, садился в кресло и, дымя сигаретой, смотрел на картины-копии Моди, Ван Гога, Гогена, Серова. Они остались со мной, и только с ними я разговаривал и делился своими мыслями. Серовская дама меня укоряла, поглаживая свою собачонку, а женщины Модильяни ласкали своей волшебной пластикой и неестественным цветом тела. Гогеновская таитянка предлагала мне чужеземный плод, глазами маня в тайну своего тела, а безумные краски Ван Гога охлаждали мое воображение и дарили приятный непокой в душе.
В спальне с фотографии мне улыбалась дочь, а рядом, на стене, я написал и читал, ложась спать и утром вставая:
И тот судьбы своей страшится,
Иль за душой у него мало,
Кто все поставить не решится,
Когда на то пора настала...
Умей поставить в радостной надежде
На карту все, что накопил с трудом,
Все проиграть и нищим стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том.
Телефон разбудил меня на рассвете. Я тупо уставился на аппарат, не совсем соображая: "Кому я мог понадобиться в такую рань?"
- Владимир Андреевич, у нас взрыв! Андрей ранен! - кричал мне в ухо голос Виталика.
- Еду! - бросил я в трубку и кинулся одеваться. "Взрыв! - вертелось у меня в голове. - Взрыв? Зачем?"
Когда я приехал в свой ресторан, окруженный милицейскими машинами, и вошел, то не узнал роскошного зала: битое стекло, перевернутая мебель и толпы милицейских чинов. Они о чем-то говорили, что-то измеряли, а на меня никто не обратил внимания.
Виталика, своего охранника, я нашел в кабинете директора. Его допрашивал майор.
- Вы кто? - спросил он.
- Я владелец этого ресторана.