Я спросил:
- Вы полагаете, что я должен это подписать?
- Да, - ответил "красавчик".
Я молча взял ручку и, не читая, подписал все три листка. Поднял на него голову.
- Все?
На секунду возникла пауза. Он не ожидал, что я так легко, а главное, не читая, подпишу их ксивы.
Справившись с растерянностью, щупный взял со стола бумаги, и они молча вышли из кабинета. Через несколько минут, покурив и выпив кофе, я поехал в клинику к раненному Корнилову. Мы встретились в зимнем саду. Он уже передвигался без посторонней помощи, на костылях. Раненая нога была чуть согнута и подвязана к поясу бинтом.
- Андрюша, как самочувствие?
- Все нормально, Андреич! Скоро в футбол буду играть.
- У меня к тебе дело, Андрей.
- Я вас слушаю.
- На некоторое время фирма закрывается, и я должен уехать, сам понимаешь. Я тебе оставлю деньги на лечение и на отдых после выписки отсюда.
- Андреич, - начал охранник, но я его перебил:
- Слушай меня! Машину тоже оставляю тебе, ты ее заслужил. Это пока все. Если смогу, то еще заеду, а лучше давай простимся сейчас.
Я его обнял. В душе ничто не шевельнулось, а в голове колыхнулась мысль: "Расстаюсь с преданными людьми, а с кем же останусь?"
Гегаму я позвонил вечером из дома:
- Здравствуй, дорогой!
- Здравствуй, здравствуй! В чем проблема?
- Проблем нет, можешь пускать в ход свои бумажки. У меня все готово. Мой юрист ждет вас завтра в десять в офисе.
- Ты хорошо подумал? Время еще есть.
- Нет, Гегам, у меня нет уже времени. Делай, как это положено в таких ситуациях, а у меня к тебе притензий нет. - Что будешь делать?
- Жить, Гегам, просто жить.
- Ты просто жить не сможешь, потому что не умеешь. А впрочем, твое дело. До свидания.
- Прощай!
Часть вторая.
Жизнь хороша, когда есть деньги, она романтична - когда их нет, и она же прекрасна, когда они появляются вновь. Жизнь хорошую я уже прожил, романтика безденежья продолжалась месяц, и каждый день я думал о прекрасной жизни...
За это время я научился голодать и не спать. Оброс щетиной, тело чесалось от грязи и воняло потом и плесенью ночлежек. Бомжатская братия не сразу меня приняла, но мое умение пить водку и перед сном в подвалах рассказывать всякие истории сделало свое дело, и меня приняли в свое братство бомжи, что крутились на ипподроме. К тому же я неплохо разбирался в лошадях и мог кое-что заработать, помогая на конюшне. Скаковой сезон должен был вот-вот начаться, и работы хватало, хотя мне и моему напарнику, такому же бомжу, платили совсем мало, а порой и ничего. Правда, всегда кормили, но приходилось все же и голодать.
За неделю до начала скачек нас последний раз накормили, дали на двоих литр водки и по пачке сигарет. "Все, мужики, до конца сезона".
Мой напарник, Сергей Петрович Овчинников, по кличке Депутат, беззлобно выругался, сплюнул в кучу навоза.
- И здесь нам места нет, пошли, братан, - обратился он ко мне, - ребята дом брошенный надыбали. Надо место занять покозырней.
Пока он готовил нехитрый закусь: вареную картошку и чистил вонючую селедку, которую нам подарила развеселая торговка на рынке, я пошел искать по дому место для ночлега. Старый дом, его, как и всех нас, выкинула жизнь современная из круга своего. Жильцов отселили, а его собирались ломать. Собирались, собирались, да и бросили на радость бездомным и нищим. Я бродил по этажам со сквозняком вместе, а вокруг то и дело попадались предметы из прошлой жизни этого дома. То сломанный стул, то разбитое зеркало, а на втором этаже вместо лампочки под потолком висел плюшевый мишка с оторванной ногой. В углу остатки дивана с прожженной обивкой. На стене надпись мелом: "Минет круглосуточно". Ниже набор цифр телефонного номера, но последняя была затерта. На третьем этаже одной из квартир чудом уцелел дверной косяк, и я увидел шляпки вбитых гвоздей и рядом с каждой из них надпись: "Люда - 9 лет. Люда - 10 лет".
Грусть навалилась непомерная. Я вспомнил о своих детях и о том, что я тоже когда-то, в той жизни, так же в день рождения сына или дочери вбивал гвоздь в дверной косяк и ставил дату. Сын меня спрашивал: "Папа, а когда мы поменяем квартиру, то дверь с собой заберем?" - "Конечно,- отвечал я, - ведь это наша память, наш музей. Дети остались в той же квартире и двери также, нет только меня".
Снизу раздался крик - это Депутат меня звал к "столу". Нехитрая трапеза, дешевая водка, сигарета, а потом тоска, тоска смертельная. Этот дом меня выбил из колеи, хотелось плакать.