- А где ж твои друзья? Все те, кого ты одевал, кормил со своих ладоней, ради кого ты бросил меня, бросал всю человеческую жизнь. Где они?
Я молчал, давая ей выговориться, уже прекрасно зная, что через час или максимум два я уйду из этого дома и уже навсегда. В ее глазах была жалость, а жалости я не хотел. Никогда не жалевший других, я не терпел жалости к себе. Она унижает.
- Ты придумал мир сам для себя и в нем жил. А итог? Вот итог, - Лена провела рукой по моему лицу. - Что ты сделал с собой? Что ты сделал с любовью, со мной, наконец? Во что ты превратился сам?
- Родная моя, после того как меня уронили в мусорный бак, я плохо соображаю. Прости меня, но прекрати этот разговор. Принеси мои вещи. Мне пора уходить.
- Куда ты пойдешь? Оставайся, - попросила Лена, но так вяло, что мне стало смешно. - Твои брюки и рубашка еще не высохли.
- Просуши утюгом, родная. Мне, в натуре, пора.
- У тебя изменилась речь. Совсем другой лексикон.
- Бытие определяет сознание.
Тем не менее она разложила гладильную доску и начала сущить мои вещи, а я вышел на балкон с сигаретой. Стоя на балконе и глядя на вечерний город, я отчетливо понял, что именно этого я хотел сегодня добиться. "И перед людьми Фирса, и перед Еленой я теперь бомж, отверженный, падший человечишка, и никому из них нет до меня дела. Они свое от меня получили, я для них отработанный материал. Для Лены точно, а Фирс пока еще не понял, видимо, всей аферы с Горохом. Значит, надо делать лыжи из города".
Лена меня окликнула:
- Все готово!
- Благодарю, родная! И еще одна просьба: у тебя не найдется для меня малость деньжат? Знаешь, поиздержался в новой жизни.
- Да, конечно. - Она с готовностью кинулась из гостиной и вернулась вскоре с пачкой рублей. - На, возьми!
- Столько много мне не надо. Не знаю, когда верну.
- О чем ты говоришь? - возразила Лена. - Бери все.
- Нет! - отрезал я, - я возьму то, что я могу вернуть.
В коридоре я надевал туфли, а она стояла у двери и грустно на меня смотрела.
- Поцелуемся, что ли, на прощанье? - предложил я и обнял ее.
Губы, холодные и сомкнутые, словно двери лифта, она не раскрыла на мой поцелуй.
- Прощай!
Я вышел на площадку и нажал кнопку лифта, п она стояла в приоткрытой двери и смотрела на меня. В ее глазах я увидел все: и любовь, и ненависть, и сострадание, но более всего жалость.
Лифт гудел уже совсем рядом, а мы продолжали смотреть друг другу в глаза, все прекрасно понимая и уже, наверное, прощаясь навсегда.
И в лифте, оставшись один, я заплакал. Слезы текли по моим щекам, а я бил кулаком в стену кабины и шептал:
- Лена! Лена!
* * *
Ноги сами привели меня на вокзал, но не на главный, откуда поезда разбегаются в далекие города и веси, а на пригородный, откуда можно уехать лишь в ближайшую деревню или маленький городок края. В "Колесе", Так на жаргоне бомжей называлось кафе-стекляшка у пригородного вокзала, стоял смрад кухни и сигаретного дыма. Толстая бабище в бело-грязном халате, вся оплывшая жиром, лениво разливала водку по стаканам и вяло покрикивала на алкашей. А я стоял, глотая слюни от запаха вареных сосисок и от еще большего желания выпить водки. Мужик, что стоял передо мной, затеял с буфетчицей беседу.
- Здравствуй, Тамара!
- Толян! - пропела бабища, - здорово! Ты откуда?
- С кумом приезжали на авторынок. Опять его тарантайка не бегает.
- Тебе чего?
- Водовки бутылку. До нашей электрички еще час, так что мы ее, любезную, успеем приговорить.
Буфетчица Тамара подала Толяну бутылку водки, и я заметил, что не той, которую она разливает всем остальным клиентам. Мужик взял пузырь и отошел от прилавка.
- Сотку водки, - буркнул я.
Глаза-блюдца Тамары, бесцветные, как общепитовская посуда, скользнула по мне, толстые пальцы ее обхватили тело бутылки, и водка полилась в стакан. Я подошел к стойке, а рядом, в двух метрах за столом, расположился Толян - знакомый буфетчицы с кумом. Стол был завален продуктами. Там лежала и колбаса, и сыр, две куриные ляжки и еще черт знает что. Я сглотнул слюну и вылил в себя водку. Она втекла в меня, даже не обжегши глотки, как вода. Я опять подошел к буфету:
- Еще сотку!
Она налила мне водку, но не подала.
- Закуску бери. Есть беляши, сосиски, котлеты.
- Я закусываю после литра, - ответил я.
- Ты чё базланишь, алкаш поганый! Без закуси не дам! - заорала вдруг буфетчица.
Меня понесло вскачь:
- Заткни хлебало, мымра! Только что пузырь отстегнула без всякой закуски, а на мне, сука мрачная, план делаешь?