Жена Толяна нас встретила по-другому.
- Опять нажрался? А это кто с тобой? - выговаривала она ему за дверью летней кухни, где она спала.
Толян меня предупредил, что жена спит в летней кухне и нам нужно тихо пробраться в гараж, но не получилось. Она нас засекла, наверное, не спала, и окликнула Толяна.
- Да не ори ты, Бога ради. Дай нам закусить, а утром все расскажу. Мужик на покосе у нас робыть будет.
- Вы уж тут спите, - сказала жена Толяну, - а я в дом пойду. Жду тебя, дурня, а ты пьяный являешься, олух.
Открылась дверь, и в полосу лунного света шагнула статная, крутобедрая, высокогрудая красавица в ночной рубашке. Я даже успел заметить, как торчат соски ее большой груди. Она прошла мимо, даже не взглянула на меня.
- Иди сюда, - позвал меня Толян. - Она в дом пошла, а мы здесь будем спать. Сейчас закусь сотворю.
На полу был расстелен матрац, накрытый цветастой простыней, и две подушки. "Ложе любви", - подумал я.
Толян разложил закуску на столе, ногой свернул матрац. Было видно, что он не сильно жалует это ложе.
- Чего стоишь? Присаживайся.
Самогон был крепок, продирал до самых пяток, а душа сворачивалась гармошкой. Я пил его, все увеличивая дозу, чтобы быстрее забыться в пьяном сне и избавиться от видения жены Толяна перед глазами.
Мы допивали вторую бутылку, когда в кухню вошла она, его жена. В той же рубашке, жаркая, как печь, и соски так же торчали под тонкой тканью.
- А ну хватить чачу лакать. Завтра до покоса не доедешь, - приказала она и шагнула к столу.
Я моментально отрезвел от ее близости и запаха ее тела.
- Все, все, - Толян пьяно повел рукой, отстраняя ее от стола, - уже заканчиваем.
- Убирай, сказала, - не унималась жена и все же умудрилась схватить бутылку со стола.
Я встал и вышел во двор, боясь самого себя. Эта женщина приводила меня в состояние, которым трудно было управлять. "От греха подальше", - решил я и сел на лавку у забора. Из кухни доносился крик жены Толяна и его слабые возражения, потом что-то упало. Тут же из двери кухни выскочила хозяйка в разорванной ночнушке, ее груди мотылялись из стороны в сторону в лунном свете.
Толян сидел на полу с расцарапанной щекой и пьяно улыбался: "Во жизня!"
Мы все же допили самогон, за который так мужественно сражался Толян, и я улегся на полу, а он отправился к жене в дом, мириться. Я ему позавидовал.
Сон пришел ко мне моментально, и в этом сне я видел жену Толяна, голую, с тугой косой ниже бедер. Она улыбалась мне через ленту речушки, а я не мог ее переплыть. Хотел кричать, но голоса не было.
Часть вторая. Продолжение.
Солнце уже припекало, когда Толян меня разбудил. По его довольной физиономии я понял, что все у них с женой в порядке. Наскоро позавтракав яичницей, мы погрузились в его "москвич"-пирожок и отправились на покос, где мне и предстояло работать на заготовке сена для козы Толяна. Его жена так и не появилась, а спрашивать, где она, я не стал, мое ли это дело?
В прозрачном воздухе чувствовалась близость моря, а пирамидальные тополя придавали пейзажу особенное очарование. На берегу заливчика расположилась насосная станция, а рядом, в окружении ветхого заборчика, насколько хватало глаз, был Толянин покос - запретная зона насосной станции. Какими уж уловками он добился права косить там, я не знал, и он мне не рассказывал но Толян пользовался этой землей, как своей. Посреди луга стоял вагончик - обычная бытовка, но внутри обустроенная, с газовой плитой от баллона, керосиновой лампой и всем необходимым для жилья. Толян все делал основательно, прочно, словно на века.
- Вот, браток, живи и радуйся! Харчи буду привозить через день-два, а запас оставлю. Картошку, лучок, консервы, ну и там всякое, что хранить можно. С голоду не помрешь! Теперь давай перекусим, здоровье поправим и айдати на покос.
Под вагончиком, в тени, мы разложили продукты. Толян притащил пластиковую ьутылку из-под колы, полную чачи.
- Это не пьянка - это лечение, - сказал он и разлил самогон по кружкам.
Потом он показал мне, как правильно держать косу, где особенно хорошая трава, полезная для его козы, и мы приступили к работе. Поначалу у меня мало что получалось, но постепенно и эту науку, простое мужицкое дело, косить траву, я освоил. Перекурив, набили травой полную будку его "москвича", искупались, и Толян уехал, пообещав приехать через день. Я остался один.
Солнце уже пекло вовсю. Вода в заливе была теплая, как парное молоко Толяниной козы. Я несколько раз перемахнул заливчик и, утомленный, развалился на песке. Сон прошедшей ночи уже забылся, но краем памяти я вспоминал виденное ночью в полосе лунного света тело жены Толяна в разрыве ее ночной рубашки.