Толян приехал на второй день под вечер. Траву я уже накосил, и мы быстро забили ею брюхо "москвича".
- Меня не будет пару-тройку дней, надо в город смотаться. Ты пока не коси, наслаждайся природой.
И опять потянулись часы одиночества, но было уже не так грустно, как в первые дни. О прошлом я старался не думать, а о будущем не мечтать. Жил тем, что меня окружало, и лишь иногда, как молния в ночи, мысль о Людке, жене Толяна, и ее грудь с торчащими сосками через тонкую ткань ночнушки. Однажды ночью я проснулся от такого откровенного сна, что лежал еще несколько минут, приходя в себя, а потом курил на ступеньках вагончика, борясь с желанием бежать в станицу к Людке. Я знал, что она одна, в летней кухне на цветастой простыне, а Толян в городе. Только выкурив пару сигарет и выпив чачи, я успокоился. Переплыл заливчик, и от моих мыслей и желаний не осталось и следа.
А Толян приехал, как и обещал, да не один, а с кумом. Весь день мы купались, кум пытался ловить раков, ночача, выпитая за обедом, ему мешала. К вечеру все же Толян наловил рыбки, и мы сидели у костерка, за ушицей вели неторопливый разговор о том, о сем.
Мужики жаловались на правительство, на президента, а потом хвалили всех скопом. Когда они уезжали, мне было грустно с ними расставаться. Эти два простых мужика были для меня, как последняя связующая нить с миром, в котором была еще какая-то жизнь, а моя остановилась, замерла на пустынном берегу. Я опять завидовал Толяну, он ночью будет ласкать красавицу-жену на цветастой простыне, и завидовал его куму, он завтра с сыном будет собирать свой "запорожец".
- Ну, не скучай, Вован, - сказал мне кум, пожимая руку на прощанье, - а транзистор я Толяну передам, как обещал.
Заурчал "москвич"-пирожок, и они уехали в темноту ночи, в свою жизнь, к делам своим и заботам.
Дни стояли жаркие, ночи душные. Чувствовалось приближение дождя, и я его ждал, как обновления своей уединенной жизни, как избавления от тягостных мыслей.
Забронзовевший от загара, в неизменных шортах, я не изменял только одной своей привычке - бриться каждое утро. Это был для меня ритуал, выбривался тщательно, будто готовился к приему, а потом бежал к заливчику и с разгона бросался в теплую воду, переплывал его до усталости и изможденный валился на песок. По ночам, до блеклого рассвета, сидел на ступеньках вагончика, курил сигареты одну за другой и запивал никотиновую горечь чаем, заваренным на разнотравье, душистым и бодрящим, чуть горьковатым до вязкости во рту.
Толян в обещанный день не приехал. Траву я соскирдовал, не особенно тревожась, - знать , дела задержали.
А дождем прямо-таки пахло в воздухе, и я уже не знал, чего больше жду, приезда Толяна или дождя, а когда он приехал, я заметил на его лице ссадины, глаза грустные.
- Что случилось, Толян?
Он покряхтел, поставил сумку на землю и сел рядом. Закурил.
- Эх, жизня! Вон до того бугра докосим - и шабаш. Эта коза в печенках уже сидит. Была теща жива, так за козой ходила, а теперь теща померла, и я стал "козлиный жених".
Он сплюнул на окурок и только тогда бросил его под куст.
- Я вот все думаю, что за баба моя Людка? По жизни чисто змея подколодная. Она мне всю душу в лоскуты порвала. Вчера я чё не приехал? Кум позвал вишню корчевать. Давно собирался, наконец сподобился. Литру взял самограя у Насти. Один пузырь мы сразу выпили, а второй погодя, в процессе работы. Пень-то мы вынули, а обмыть это дело нечем - кончился самограй. Настя, стерва, уехала к дочке. Кум пошел к цыганке, а она с чем-то мешает свое пойло. Мы с кумом еще литру приняли и попадали с копыток прямо в ту яму, где пень вишневый был. Откемарились ночью. Здезды на небе, цикады стрекочут, и мой пес Мейсон рядом с ямой сидит. Ну, нет меня долго дома, вот и пришел за мной. В прошлом годе на базаре заснул, так он меня и там нашел, в мясном ряду под лавкой. Не пес - золото! Ну, с похмелья, сам знаешь, голова гудит, а во рту, как мухи ночевали. Кум мне и кричит: "Толян! У моей тещи на горище пять флаконов водки спрятано. От тестя прячет! Слазим - возьмом. А с больших денег купим - доложим". Ну и пошли мы с кумом тещу потрошить. Кум первый полез, лазил-лазил все тихо. Потом башка его показалась в оконце, кричит: "Нету!" Я полез. А я же не кум - худорба какая. Во мне веса пудов с десяток, а лаги старые. Сначала треск вокруг, я не понял, в чем дело, а потом чую - лечу вниз, да прямо в курятник. Куры в гомон, петух в крик. Собаки на сто дворов вокруг лай подняли. А тесть кумовской, дурень старый, стрелок хренов, с ружьем выскочил в подштанниках. Было дело. К утру угомонились. Теща водки так дала, а мне с кумом сегодня вечером идти тещину крышу чинить. Во жизня!