- Вам кого? - раздался голос справа.
Я повернулся и обомлел. Передо мной стояла шолоховская Аксинья с лицом Элины Быстрицкой. В цветастом платье без рукавов, босая, с платком на голове, повязанном, как у шолоховской героини.
- Так что тебе надо? Кого ищешь? - спросила хозяйка.
Ко мне медленно возвращался дар речи.
- Вы Инна? - разорвал я пересохшие губы, еле шевеля языком.
- На, попей, - предложила хозяйка, - иди в тень, присядь.
Я шагнул в тень навеса, и теперь она была совсем рядом. В ее глазах можно было утонуть, а губы, чуть полноватые, были спелее спелой вишни. Под цветастым ситцем покоилась высокая грудь, и ее соски бугрились под тканью платья. Она протянула мне кружку с мутной жидкостью.
- Это квас. Пей. Не бойся, не отравлю.
Я пил прохладный напиток с легкой кислинкой, а она неотрывно смотрела на меня своими чудо-глазами.
- А ты не наш, не хуторской... - И вдруг она словно обрадовалась: - Так ты с покоса. У Толяна работаешь. Угадала?
Мне было приятно видеть радость в ее глазах, и от ее улыбки стало легко и спокойно.
- Да, - сказал я, - работаю у Толяна на покосе. Он сказал, что на хутор приезжает автолавка, а у меня кончились сигареты.
- Автолавка! Удивил, - пропела она. - Да ее уже месяц как нет, черти с квасом съели. А какие ты куришь? Может, я выручу?
- "Приму", - ответил я.
- Примы" нет, а от мужа остался "Беломор". Хочешь - принесу.
- Можно и "Беломор", - согласился я, все еще не сводя с не глаз.
Она пошла в дом походкой богини, и ее стройное тело каждым движением приводило меня в трепет. Она вернулась с папиросами и протянула их мне.
- Шел напрямки или как?
- Напрямки, - ответил я.
- Мне подсобишь? - спросила хозяйка.
- Конечно! А что надо делать?
- Пошли в хату, покажу.
Я пошел за ней следом, и мне хотелось коснуться рукой ее крутого бедра. В доме было прохладно и пахло знакомым запахом разнотравья. Ставни были закрыты, и оттого в комнате были еле видны мебель и убранство. Хозяйка включила свет и поставила на стол утюг.
- Вот, паршивец, не работает. А еще в спальне торшер не горит. Сможешь?
- Постараюсь, - ответил я, - инструмент есть?
- Все, что надо, в тумбочке на веранде. Управляйся, а я свои дела делать буду. Потом пообедаем.
Она вышла, и я остался один на один со сломанным утюгом. В комнате было чисто, как в музее. С утюгом я справился быстро и перешел в спальню к торшеру. Над кроватью на пестром ковре висела вышивка "Спокойной ночи". На спинке стула висела ночная рубашка. Я потрогал ее рукой, и мне показалось, что я чувствую тепло ее хозяйки. С торшером я провозился дольше, но все же и с ним справился. Когда я закручивал последний винт, на веранду вошла Инка.
- Ну что, мастер, получается? - спросила она весело. - Стоит тебя кормить-поить?
- С вашим заданием, сударыня, я справился. Все исправно работает и, надеюсь, еще долго будет работать.
- Неужто? - удивилась она. - А то ко мне один охламон заходил, два часа копался, водку выжрал, а дела не сделал. А ты пьешь? - вдруг спросила Инка.
- Употребляю.
- Ну, тогда пошли за стол. У меня все готово.
Я вышел вслед за Инкой во двор, вымыл руки под умывальником и сел за стол под навесом. Все было просто и в то же время красиво. Аппетитная прохлада окрошки, копченая скумбрия, толстая, как акула, салах с малосольными огурцами, густо посыпанный укропом, козий сыр с капельками сока на ровной глади среза. А вместо вульгарной бутылки на столе стоял графин и рядом две рюмки из чуть голубоватого стекла.
- И давно ты у Толяна батрачишь? - спросила Инка, когда мы покончили с окрошкой и закусывали нежной скумбрией.
- Почему батрачу? Работаю, - возразил я. - У меня отпуск, так что я волен делать, что хочу.
- А бабы брешут, ты беглый. И кличут тебя так, - Беглый.
- От себя, Инна, не убежишь, а закона я не нарушал. Не от кого мне прятаться.
- Так, если ты в отпуске, может, и мне подсобишь. У меня по двору много мужицкой работы, а я одна. Толян, видно, тебе говорил.
- Что ты одна, говорил, что красивая, говорил, но что ты такая, нет.
- Какая такая? - спросила она лукаво.
- Я прожил немало на свете и, поверь, повидал женщин, но такую, как ты, не встречал ни разу. Ты из сказки, из мечты, из сна. Любить тебя не удовольствие, а награда, дар Божий.