- Так полюьи одинокую хуторянку. Одари лаской и вниманием. Сделай мою жизнь сказкой. Слабо! У самого небось в городе жена и дети, а ко мне на ночку хочешь прибиться. Так?
- Жены нет, детей трое, а к тебе зря пришел, теперь эту занозу из сердца не скоро вытащу.
Я закурил, а она начала убирать со стола. Легкий хмель кружил голову, но больше меня качала ее близость. Казалось, протяни руку - и давно забытое обретет реальность.
- Так подсобишь мне по двору? - спросила она, ставя передо мной кружку киселя.
- Нет проблем. Я все равно сейчас бездельничаю. Толян на шабашке и за сеном не приезжает. Я свободен.
- Вот и ладненько, сговорились. Иди в сад полежи, отдохни,а я пока посуду вымою.
Инка все это мне сказала буднично, обычно, как говорит хорошая жена хорошему мужу. От ее слов стало тепло на душе и в то же время грустно. Я лежал в саду на раскладушке, курил горькую беломорину и сожалел, что эта красивая и добрая женщина не встретилась мне лет тридцать назад. "Впрочем, тридцать лет назад ее, наверно, еще и не было на этом свете". Незаметно для себя я задремал. Не помню сна, но снилось что-то приятное, радостно-красивое.
Разбудила меня Инка:
- Эй, работничек, спать будешь ночью, а пока солнце не село, работать надо.
Я раскрыл глаза и обомлел. Она стояла передо мной, и я видел ее ноги под платьем: загорелые коленки и выше белизну бедер. Она поймала мой взгляд и присела рядом с раскладушкой.
- Твои глаза везде успевают, сероглазый.
- Прости, но это было красиво, - ответил я.
Она смутилась, но лишь на миг.
- Пошли покажу, что делать надо.
Работы было не так уж много: подправить забор, отремонтировать колонку и переставить газовую плиту в летней кухне. Я переоделся в принесенное Инкой трико и майку, перекурил и приступил к газовой плите. Инка суетилась по двору, и ее цветастое платье то и дело мелькало в разных его углах. В сумерках я закончил всю работу на кухне, так как пришлось еще отремонтировать и стол, который жалобно скрипел, как будто прося о помощи.
- Пойдем на ставок, искупаемся. Вода сейчас теплая, за день нагрелась, - предложила Инка, и я согласился. - Ты бери эту сумку, а я эту, там и повечеряем.
- О*кей.
На душе было легко и радостно в ожидании какого-то таинства, которое должно произойти...
Но ничего не случилось. Инка ушла купаться за камыши, сказав,что у нее нет купальника и она купается "голяшом".
Потом мы сидели у костра и ели печеную картошку с салом. Сало было просто восхитительное: нежное, слегка прикопченное, с душистым запахом дымка. Вечер сменила ночь, а мы все сидели у погасшего костра, и я читал Инке стихи. Все подряд: и Есенина, и Симонова, и Заболоцкого, и Пастернака, Апухтина и Фета. Она ни разу меня не перебила, сидела рядышком притихшая, красивая, как сама поэзия, и величавая, как природа вокруг.
У калитки я ее остановил:
- Инна! Я должен вернуться на покос. Не будем ранить друг друга. Эту боль мы можем не пережить потом.
Она поцеловала меня в щеку и молча пошла в дом, а вокруг бушевала ночь. Пели цикады и собаки перекликались с разных сторон на своем собачьем языке. Звезды рассыпались по небу и светились оттуда своим холодным блеском. Пищали комарики, а на свет фонарного столба летели ночные бабочки...
Дорога назад казалась нескончаемой. Я через каждую сотню-другую шагов намеревался вернуться, зная, что она меня ждет. Но еще я знал, что меня ждет Москва, Цандлер, а потом еще много-много дел. Я жил в другой жизни, и ждал меня путь безрадостный,с днями, наполненными местью. Пусть эта женщина так и останется мечтой, сном, которому не суждено сбыться.
Утром меня разбудил пацаненок, сын Кирилла - смотрителя насосной станции и его жены Марьяши. Ночью, вернувшись с хутора,я спал мертвецким сном без сноведений. А наутро этот пацан.
- Батяня звет. Кричит - дело к тебе есть.
- Малой, - спросил я его, - ты в школу ходишь?
- Да. В третий класс перешел. А что?
- Тебя не учили в школе, как надо со старшими разговаривать?
Пацан потупился, но смотрел зверьком, вылитый Кирюша-смотритель.
- Выйди из вагончика,зайди снова и обратись, как положено, - приказал я.
Пацан вышел, что-то бормоча под нос и вскоре вошел снова в вагончик. На этот раз все прошло, как по нотам.
- Вот, ведь умеешь, а почему не делаешь? Среди людей живешь, - поучал я смотрительского сына.
- А где люди? Мы одни здесб, - ответил он.
Так, в разговоре с пацаненком, мы дошли до станции. Кирилл сидел под навесом и что-то писал, то и дело поправляя на носу очки. Жена его, Марьяша, затеяла стирку и, наклонившись над корытом, казалось, полоскала в нем белье,а свои огромные груди. Еще когда мы с Толяном вкапывали столбы и ставили сортир, я обратил внимание на эту бабу. В ней сего было много: груди колыхались под платьем, как морские волны,а на ее бедрах можно было вшестером расписать покер. Вот и сейчас она нисколько меня не стеснялась, оголила бедро до синевы трусов, а ее вымя буквально вывалилось из платья. Я подошел к смотрителю: