- Что за дело, Кирилл?
- Да, знаешь, работы немного. Покрасить трубы. Краска есть, кисти на мази. Я знаю, ты сейчас без работы, Толян в отлучке. Сделай, а я заплачу. Картошки отсыплю, сальца, ну и, сам понимаешь, чачи нацежу. Сговорились?
- Спелись, Кирюша, я готов, как пионер.
Через полчаса я уже сидел на одной из трех огромных труб и елозил по ней кисточкой. Красить я не любил еще с мореходки, где приходилось заниматься этим на каждой практике. Запах краски нагонял на меня тоску, и когда я понял, что мне это надоело, то пошел к дому искать Кирилла.
Марьяша все так же горбатилась над корытом, мокрая, с бисером пота на лице.
- Тебе чево? - спросила она.
- Покраска - вредное производство и требует спецпайка.
- Чево-чево? - переспросила Марьяша.
- Да не чево-чево, а налей самогона, голова трещит от краски.
- Ты чё, не видишь, чем я занята, - ответила Марьяша, продолжая теребить в мыльной пене материю.
- А Кирилл где? - зло спросил я.
- Кирилл! Очухался! Да он в город подался с отчетом, завтра будет к вечеру.
- Короче, королева, - подошел я к Марьяше, - заканчивай свою постирушку и налей мне чачи.
Она обтерла руки о подол платья, засветив мне свои беломраморные, огромные, как столбы, ноги, утерла лицо и враскачку пошла к погребу. Вышла она оттуда довольно быстро, с кружкой чачи и соленым огурцом.
- Пей! А я постираю - обедать будем.
Я выпил чачу и, хрустя огурцом, пошел опять красить уже надоевшую трубу. "Живут две женщины, - думал я, размазывая краску по трубе, - под одним небом, в одном краю. Одна красивая, как богиня, а другая огромная, как кусок мрамора. У первой сломана судьба, чистотой души, женственностью и красотой, а другая при муже, при сыне и при корыте с тряпками на шухере у погреба. Счастливая и довольная. Поистине Бог не ведает, что творит".
Пришла Марьяша:
- Пошли снидать, маляр.
Я бросил кисть, искупался в заливе и уже через десяток минут сидел под навесом за столом. Лахудра-Марьяша сидела передо мной в своем замызганном платье и громко чавкая, запивая трапезу квасом.
- А ты и вправду мафия? - вдруг спросила она.
- Ты откуда это взяла?
- Бабы говоряь, - ответила она.
- Бред все это базарных баб. Какая я в чертях мафия?
- Вот и я смотрю да и думаю - какя ты мафия? Мужик с руками, и косить, и красить, и копать сноровист. На мафию не похож. Только худой ты, дробненький, ну просто козявочка. Не! Не похож на мафию. А тогда что? Кто ты есть на этом свете? Зачем от людей хоронишься? Глаза у тебя вроде добрые, красивые. Неужто убил кого по пьяни?
- Не разбойник я и не грабил лесом. Не расстреливал несчастных по темницам. Я всего лишь уличный повеса, улыбающийся встречным лицам.
- Сам придумал? - спросила удивленно Марьяша.
- Нет, это стихи моего друга С.А. Есенина.
- Брешешь. Есенин давно умер.
- Ну, хоть это знаешь. Давай выпьем за Серегу Есенина.
- Ты как покрасишь, пойдем купаться? - спросила Марьяша.
А у меня на языке вертелось слово в рифму...
- Я дотемна красить буду.
- По темноте и пойдем. Я сумку соберу: выпить, закусить. А?
- Там видно будет, - ответил я.
После сытного обеда и выпитой чачи меня клонило ву сон, но, искупавшись в заливе, я снова принялся мазать трубу краской. Незаметно наступил вечер, и опять от работы меня отвлекла Марьяша.
- Так идем купаться? - спросила она.
На ней был халат в горошек, застегнутый двумя пуговицами на животе...
- Идем, идем, - успокоил я ее и окунул кисть в банку с водой, чтобы не засохла до завтра.
Мы спустились к заливу, и не успел я опомниться, как Марьяша, на ходу освободившись от халата, плюхнулась в воду, сверкнув в темноте голой задницей. "Ну, дела!" - подумал я и присел на песочек. В сумке была бутыль чачи, огурцы, вареная картошка сыр и сало. К удивлению, я нашел на дне сумки и пачку сигарет "Ява". Марьяша плескалась, как морж, фыркая и нагоняя волну.
- Иди ко мне, козявочка! - крикнула она из темноты, и я увидел над водой ее белую руку. - Иди же!
Я полез в воду и нырнул, вдохнув добрую порцию воздуха. Вода была теплая, как парное молоко, и я легко пронырнул почти половину заливчика, вынырнув далеко за спиной Марьяши.